Путь успеха, 28 октября 2017

Цитата момента



Между взрослыми людьми мягкие привязанности — радость!
Радуйтесь!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



— Я что-то начало объяснять?.. Видите ли, я засыпаю исключительно тогда, когда приходится что-нибудь кому-нибудь объяснять или, наоборот, выслушивать чьи-нибудь объяснения. Мне сразу становится страшно скучно… По-моему, это самое бессмысленное занятие на свете — объяснять…

Евгений Клюев. «Между двух стульев»

Читать далее >>


Фото момента



http://nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4469/
Весенний Всесинтоновский Слет-2010

щелкните, и изображение увеличитсяВладимир Георгиевич Машков. Как я был вундеркиндом

Я и президент

Говорят, что у президента Академии наук нет ни капельки свободного времени, и день его расписан не только по часам, но и по минутам.

Вот, например, в 9 часов 35 минут он совершает великое научное открытие, а уже в 9 часов 36 минут он торопится на научный конгресс, чтобы поведать всему учёному миру о своём открытии. И так с утра до вечера крутится бедный человек, словно он не президент, а белка, которую посадили в колесо.

Воображаю, как хочется президенту погонять в футбол с младшими научными сотрудниками или бросить всё, вскочить на велосипед и помчаться куда глаза глядят. Но нельзя. Президент не может даже на минуту оставить науку. Не имеет права.

Наверное, я единственный, кто может понять и пожалеть президента. Потому что у нас с ним одна доля, одна судьба.

Хотя я не президент Академии наук, а всего лишь школьник по имени Сева и по фамилии Соколов, но у меня, как и у президента, нет ни капельки свободного времени, и я тоже, как и президент, могу лишь мечтать о том, чтобы поиграть в футбол или покататься на велосипеде.

Но детские забавы не для нас с президентом. На такие пустяки нам просто жаль нашего драгоценного времени.

Каждое утро я встаю с одной мыслью – надо прожить день так, чтобы не потерять понапрасну ни минуты…

Будильник кашляет раз, другой. Наверное, прочищает горло перед тем, как затянуть утреннюю песенку. Но не успевает. Я бросаюсь на будильник, как вратарь на шайбу. В будильнике что-то щёлкает, и он обиженно замолкает. А чего обижаться? Не хватало ещё, чтобы его грохот разбудил папу с мамой. Пусть поспят подольше.

Я выкатываю из-под дивана гантели и принимаюсь размахивать ими. Чувствую, что прямо на глазах мускулы наливаются силой. Тогда я закатываю гантели под диван и направляюсь в ванную.

Из спальни показывается папа. Он в пижаме, спросонья почёсывает волосатую грудь.

– Доброе утро, папа, – говорю я. – Я перехожу к водным процедурам.

– Мо-о-о-л-о-о-дец! – одобрительно зевает папа, растягивая слово «молодец» так, будто в нём не два «о», а, по крайней мере, сто или тысяча.

Облившись холодной водой и растеревшись жёстким махровым полотенцем так, что кожа у меня становится красной, словно у индейца из племени сиу, я выскакиваю из ванной и вижу маму. Она сидит перед зеркалом и причёсывается.

– Доброе утро, мама. – Я чмокаю маму в щёку.

– Жоброе жутро, жынок, – произносит мама на совершенно непонятном языке, потому что ей мешают говорить приколки, которые торчат изо рта.

Я прекрасно понимаю свою маму, потому что слышу это каждое утро и знаю, что мама со мной поздоровалась.

Когда я запиваю горячим чаем яичницу, в кухне появляется папа. Он побрился, сбросил пижаму и облачился в наутюженные брюки и полосатую рубаху.

– Ты пойми, – говорит папа, – если бы у нас с мамой в своё время были такие возможности, как у тебя, то мы бы…

Папе не хватает слов. Он руками пытается показать, что бы натворили мои папа с мамой, если б им жилось, как мне. Получается что-то круглое, вроде воздушного шара.

Но и руки не способны выразить то, что хотел бы сказать папа, и поэтому он добавляет:

– Ого-го-го!

Мне становится неудобно, что я сижу и распиваю чай, когда необходимо вовсю использовать предоставленные мне возможности.

– Извини, папа, – вскакиваю я. – Мне пора в школу.

Я подхватываю сумку, набитую учебниками и тетрадями, и выбегаю на лестничную площадку. Вдогонку мне летят мамины слова:

– Сынок, осторожнее переходи улицу!..

Приколки уже перекочевали в мамины волосы, и потому мама говорит на понятном языке.

На площадке я нажимаю кнопки сразу трёх лифтов и жду, какой придёт первым.

Наш дом – самый высокий в городе, в нём – двадцать этажей. Да ещё архитекторы поставили его на горку. Поэтому с последнего, двадцатого, виден весь город, а с нашего, десятого, – только полгорода.

Щёлкнула кнопка – остановился лифт. Раздвинулись дверцы, и мне показалось, что в кабине пожар. Но тут же я улыбнулся – в лифте был Гриша, а пылала его голова. Гриша такой огненно-рыжий, что, лишь глянув на него, невольно ищешь глазами ведро с водой или шланг – поскорее залить этот огонь, как бы и в самом деле пожар не случился.

Я очень обрадовался Грише, потому что не видел его, наверное, сто лет. Да, точно, мы не виделись друг с другом сто лет.

– Видал? – вместо приветствия Гриша распахнул куртку и показал бинокль в чёрном футляре.

– Настоящий? – Я облизал губы.

– А то какой?! – фыркнул Гриша. – Настоящий, военный. Мне дядя Витя дал.

Дядю Витю, полковника-артиллериста, я знал, он жил на седьмом этаже.

– Насовсем? – я не сводил глаз с бинокля.

– Само собой, – сказал Гриша. – Бери, говорит, Григорий, и храни на память о нашей дружбе.

– А зачем тебе бинокль? – неожиданно спросил я.

Хотя сам прекрасно знал, зачем нужен человеку бинокль, – видеть то, что никто не видит.

– Пока секрет, – напустил на себя загадочный вид Гриша.

Конечно, я не ждал, что Гриша выложит тут же всю правду, но всё-таки обиделся.

– Молодые люди, вы едете или беседуете? – К лифту подошёл сосед – толстяк с папиросой в зубах.

– Едем, – сказал я.

В молчании мы спустились вниз, и на площадке первого этажа Гриша шепнул мне:

– Выходи днём, вместе поглядим…

Гриша подмигнул и похлопал по чёрному футляру бинокля.

Я лишь кивнул, потому что отвечать было некогда – я опаздывал в школу.

Прямо перед нашим домом, если спуститься в долину, как любит говорить мама, находится школа. За ней – другая, выложенная из тёмно-красного кирпича, очень красивая да ещё с бассейном.

Но эти школы не для меня. Они обыкновенные, средние. А я езжу в специализированную. И хотя до неё – пять остановок на троллейбусе, я езжу, потому что эта школа с углублённым изучением английского языка. Попросту говоря, английская школа.

Я спускаюсь вниз к остановке, сажусь в троллейбус и достаю из сумки «Робинзона Крузо». Художественную литературу я читаю только в дороге – другого времени у меня нет.

Гляжу на картинку – по тропинке в широкополой шляпе шагает бородатый Робинзон. Неожиданно Робинзон подмигивает мне и хлопает себя по кожаной куртке.

Да это же не Робинзон, а Гриша!

Я закрываю книжку. Легко сказать – выходи днём, вместе посмотрим, а если не получается?

Но что собирается смотреть Гриша?

Между небом и землёй

Класс, грохнув крышками парт, поднялся. Чуть помедлив, встал и я.

– Здравствуйте, дети! – сказала Клавдия Васильевна.

Учительница с улыбкой оглядела всех ребят, а мне еле заметно кивнула.

– Садитесь, дети. Достаньте тетради, проверим домашнее задание.

Я достаю тетрадку по письму, а следом за ней упитанный том «Физики для любознательных». Её мне дал полистать А-квадрат – о нём я ещё расскажу. Тетрадку я кладу раскрытой на край парты. Если Клавдия Васильевна захочет проверить, пожалуйста, я выполнил домашнее задание. Но я уверен, она не захочет.

Клавдия Васильевна прекрасно знает, что я всё знаю, и потому почти никогда меня не вызывает.

Школу я люблю, потому что в школе я отдыхаю. Школа для меня единственная передышка перед самым главным. Перед тем, что начнётся, когда прозвенит звонок с уроков.

Поэтому в школе самое важное для меня – набираться сил, не отвлекаться по пустякам и не заниматься всякой чепухой, ну вроде того, чтобы отвечать на уроках.

Клавдия Васильевна меня не отвлекает и другим запрещает это делать.

Вот и сейчас она на цыпочках прошла мимо моей парты и даже не бросила взгляда на раскрытую тетрадь. Ну и правильно, чего зря время терять, проверять там, где всё в порядке.

Я сказал – моя парта. Верно, моя, собственная. Ведь сижу я на парте один. Может, потому, что некого со мной рядом посадить, может, потому, чтобы никто мне не мешал.

Я уткнулся в толстый том «Физики для любознательных». Правда, я с трудом продирался сквозь джунгли формул. Не выходил у меня из головы Гриша – что он там затеял?

Сегодня я впервые с нетерпением ждал переменки. Хотя переменки, честно говоря, я не люблю. Единственная от них польза – можно выпить чаю с булочкой. На это удовольствие мне хватает пяти минут большой переменки. А куда девать остальное время? А чем заниматься на других переменках?

Наконец звонок! Я с наслаждением захлопнул «Физику для любознательных».

Мальчишки с гиканьем выскочили из класса. Девчонки, разбившись на стайки, принялись шушукаться.

Я неторопливо поднялся и подошёл к окну, у которого стояли три девчонки и, перебивая друг дружку, что-то рассказывали.

При моём появлении девчонки затихли. Они глядели на меня с обожанием. Я был для них загадочной личностью вроде Штирлица.

Девчонки ждали, что я скажу. А я не знал, о чём с ними говорить.

За окном вовсю носились снежинки. Это что же – зима началась? Вроде утром ещё никакого снега не было.

– Как быстро погода меняется, – открыл я наконец рот. – Утром ещё осень была, а сейчас снег валит.

Первой не вытерпела девчонка с голубым бантом. Она прыснула и прикрыла ладошкой рот. А следом засмеялись и её подружки.

Я обиделся и пошёл в коридор. Я давно знал, что девчонки несерьёзные создания. Ну что я такого сказал? Ничего особенного. Так чего смеяться?

В коридоре мальчишки играли в чехарду. С криками прыгали друг через друга.

Когда появился я, игра прекратилась. Я почувствовал, как вокруг меня образуется безвоздушное пространство.

Мальчишки отодвинулись от меня, сбились в кучку.

– Тебе чего? – выкрикнул мальчишка с быстрыми чёрными глазами.

Как же его фамилия? Макаревич? Мандер? Да, что-то в этом духе.

– Я тоже хочу поиграть, – говорю я миролюбиво.

Макаревич или Мандер – хоть убейте меня, не помню его фамилии – настроен воинственно.

– А мы не хотим с тобой играть, – объявляет он за всех.

Мальчишки молча кивают, соглашаются с черноглазым.

Макаревич-Мандер мне по плечо. Если я его как следует толкну, он наверняка упадёт. Другие ребята, конечно, заступятся за него. Нет, придётся уйти. Со всем классом – увы! – мне не справиться.

Я понимаю, что они мне завидуют, и не обижаюсь на мальчишек, хотя мне обидно так, что даже нет слов сказать, как обидно. Что поделаешь, такова судьба всех великих людей – их никто не понимал, над ними смеялись, их гнали…

Ну ладно, если со мной не хотят играть одноклассники, пойду к старшеклассникам – они мне компания.

Я поднялся на второй этаж и очутился перед весёлой толпой мальчишек, которые играли в «мазилу».

Посредине стоял очкарик с розовыми от волнения ушами. Правой рукой он подпирал щеку, будто спать собрался, а левую выставил из-под мышки.

Вот по этой руке один из ребят и бил изо всей силы, а когда очкарик оборачивался, мальчишки глядели на него с самым невинным видом – мол, угадай, кто из нас тебя «погладил».

Очкарик морщился и наобум показывал. Конечно, он не угадывал, мальчишки смеялись, и очкарик снова подпирал правой рукой щеку, а левую выставлял из-под мышки.

Нет, к ним я не пойду. К ним попадёшься, потом живым не уйдёшь.

И тут я увидел парня и девушку, которые медленно прогуливались по коридору. Парень, махая руками, о чём-то говорил девушке. Она глядела на него, широко раскрыв глаза, и молча кивала. А парень загорался то ли от её кивков, то ли от распахнутых глаз и ещё быстрее махал руками.

Вот это другое дело. С этими ребятами я найду общий язык. С ними есть о чём поговорить. Они явно обсуждают космические загадки.

Я двинулся наперерез парню и девушке.

– Как вы считаете, – спросил я, – чёрные дыры в космосе существуют или это гипотеза?

Парень осёкся и, хлопая ресницами, недоуменно поглядел на меня.

– Чего?

Начиная догадываться, что влез туда, куда не надо, я всё же переспросил:

– Я хотел узнать ваше мнение о чёрных дырах в космосе.

У парня раздулись и побелели ноздри. Он стал удивительно похож на разъярённого тигра.

– Слушай, малявка, катись отсюда…

Но девушка коснулась рукой его руки, и этот сорвавшийся с цепи «тигр» в одно мгновение затих.

– Мальчик, о чём ты хотел узнать? – спросила девушка.

Теперь я понял, что им не до меня, не до загадок космоса, вообще, ни до чего на свете.

– Извините, – попросил я прощения у девушки, а на «тигра» даже не поглядел. Конечно, я виноват, но зачем же орать?

Тут как раз прозвенел звонок, и я поплёлся в свой класс. Я видел, что «тигр» хотел мне что-то сказануть на прощанье. Не тут-то было. Девушка мягко, но надёжно держала его руку, и «тигр» лишь только прорычал мне вдогонку.

Что же мне делать? Младшие не хотят со мной играть, а старшие не хотят со мной разговаривать.

В классе я появился, когда урок уже начался. Клавдия Васильевна очень обрадовалась, что я пришёл.

На задних партах и на стульях у стены сидели тётеньки с блокнотами в руках. Всё понятно – открытый урок. То есть такой урок, на котором учителя сами учатся, как нас лучше учить.

Так вот открытый урок – это был единственный урок, на котором меня вызывала Клавдия Васильевна.

Я сел за свою парту и стал глядеть, как, волнуясь, отвечали одна за другой девчонки.

Я покосился на Макаревича-Мандера. Тот сидел с отсутствующим видом. То есть он вроде сам сидел, но его мысли, а значит, и он сам, были где-то далеко отсюда. В общем, он явно отсутствовал. Ну, конечно, он спокоен, его ни за что не вызовут, потому что Клавдия Васильевна на него не надеется, потому что она не уверена в нём на все сто процентов. А во мне Клавдия Васильевна уверена, она знает, что я её не подведу…

И вот настал мой звёздный час. Я вышел к доске и принялся решать задачу. Я стучал мелом по доске, оборачивался к ребятам и объяснял, что я делаю. Потом то же самое я объяснял учительницам. Учительницы открыли блокноты и дружно застрочили. Чтобы они успевали записывать, я стал объяснять чуть помедленнее…

Клавдия Васильевна сияла от счастья.

А девчонки, те девчонки, которые только что хихикали надо мной, снова глядели на меня восхищённо, как на Штирлица.

И Макаревич-Мандер наконец вернулся в класс. Словно завороженный, он следил за движениями моих рук. Ага, понял теперь, кто я такой.

И тут я вспомнил, как его фамилия – и не Макаревич, и не Мандер, а Ситников.

Пиршество по-английски

– А, молодой человек, очень рад вас видеть. Как здоровье? Как успехи в ученье?

Такими словами Лев Семёнович каждый раз встречает меня. Седые волосы его аккуратно зачёсаны назад. Глаза – живые, горящие – глядят на меня добро и весело. Вообще, у него такой вид, будто он ждал меня целую вечность и наконец дождался, а потому безмерно счастлив.

Одет Лев Семёнович в полосатый халат, накинутый на белоснежную рубашку с галстуком-бабочкой. Из-под халата виднеются тщательно отутюженные брюки и чёрные, начищенные до блеска ботинки.

Когда я сообщаю, что здоровье у меня хорошее, успехи в школе тоже хорошие, Лев Семёнович вежливо осведомляется, как чувствуют себя мои бабушка и дедушка, мама и папа.

Я отвечаю, что они все чувствуют себя хорошо, передают самый сердечный привет Льву Семёновичу, и, в свою очередь, интересуюсь, каково его здоровье.

– Если здоров дух, то и тело здорово, – с неизменной бодростью отвечает Лев Семёнович и приглашает меня в комнату.

Три раза в неделю я приезжаю ко Льву Семёновичу, чтобы заниматься английским языком. Лев Семёнович когда-то был дипломатом, а потом преподавал в институте. Теперь он на пенсии и рад возможности пообщаться с молодёжью, то есть со мной.

– Ну что ж, аб ово, что по-латыни означает, от яйца, а попросту говоря, танцевать следует от печки, или начнём сначала… Прошу вас, молодой человек, почитайте.

Я открываю книжку и начинаю читать. Краем глаза я посматриваю на старого дипломата. Дипломатическая невозмутимость его покидает. Он морщится, он страдает. Я догадываюсь, что чувствует Лев Семёнович. У него на глазах так бессовестно обращаются с любимым английским языком, так беззастенчиво его коверкают. Хотя я вовсе не коверкаю английские слова, а стараюсь их прочесть как можно лучше.

– Отдохните минутку, молодой человек, – останавливает меня учитель, когда я, прикончив одну страницу, набираю побольше воздуха, чтобы перейти ко второй. – И послушайте, как звучит английский язык.

Лев Семенович тщательно разглаживает страницы книги, проводит рукой по волосам, несколько секунд жует губами, потом откашливается, прочищает горло. Говорят, так готовятся к выступлению оперные певцы.

Наконец Лев Семенович готов, и начинается священнодействие.

Лев Семёнович читает, смакуя каждое слово, он причмокивает, он облизывается, будто не произносит обыкновенные английские слова, а вкушает некие восхитительные яства. Он наслаждается каждой буковкой, он обсасывает каждое слово.

Это не чтение, а пиршество. Я невольно заражаюсь, поддаюсь ею влиянию. Я тоже начинаю облизываться, словно объедаюсь какой-то вкуснятиной…

Лев Семенович откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Он отдыхает, почивает. У него спокойное, умиротворённое лицо человека, который сделал свое дело и теперь может немного отдохнуть с сознанием выполненного долга.

Наступает тишина. Но я слышу, как звучат ещё слова, летая по комнате, пока последнее слово не ускользает в раскрытую форточку.

Вдруг учитель открывает глаза.

– Вы знаете, – произносит Лев Семенович, – кем стал один из моих учеников? Он стал советником по вопросам культуры в нашем посольстве в одной крупной стране. И когда он говорит, его слушают. А если слушают его, значит, слушают всех нас.

Лев Семёнович вскидывает длинные худые руки и обводит ими комнату. Странное дело, но мне вдруг кажется, что его узкая комната расширяется и даже взлетает над земным шаром.

– А когда мой ученик замолкает, его спрашивают, кто его научил так прекрасно говорить по-английски.

Лев Семёнович глядит на меня, чуть сощурив глаза, спокойно и ласково. Но я уже разбираюсь в дипломатических взглядах и понимаю, что он хочет сказать. А он хочет спросить, будут ли слушать меня.

Тут Лев Семёнович спохватывается, что он должен учить меня английскому языку, и говорит:

– А теперь вы почитайте, молодой человек…

Во мне ещё звучат слова, которые он произносил, и я начинаю их воспроизводить по памяти. Я увлекаюсь, и мне самому кажется, что я никогда ещё так здорово не читал.

Дипломатическая выдержка помогает Льву Семёновичу вытерпеть на сей раз две страницы. К концу второй страницы я замечаю, что он начинает ёрзать в своём кресле.

– Маленький перерыв, молодой человек, вы его заслужили, – останавливает Лев Семёнович меня, когда я переворачиваю вторую страницу. – И послушайте, как это звучит по-английски.

И всё начинается сначала. Снова слышится беспрерывное чмоканье, снова мой учитель упивается своим чтением, и снова во мне долго ещё звучат прекрасные слова…

Потом принимаюсь за чтение я. Но теперь я чувствую, как ужасно читаю, спотыкаясь на каждом слове, будто вижу его впервые. В общем, жую какую-то жвачку, вместо того чтобы пить божественный нектар или вкушать сладчайшую амброзию.

Для тех, кто не знает, что такое нектар и амброзия и с чем их едят, объясняю, что оба эти блюда были самыми любимыми у древнегреческих богов, которые жили на горе Олимп, высотой примерно с мой 20-этажный дом.

И в третий раз всё повторяется. Учитель снова показывает мне, как это звучит по-английски. Я совершаю третью попытку подняться на высоту моего учителя, но безуспешно.

Наконец время урока истекает. Лев Семёнович, дав мне задание на дом, провожает меня до двери, галантно раскланивается, наказывает, чтобы я непременно передал привет бабушке и дедушке, маме и папе.

В прихожей он долго трясёт мою руку:

– Мне очень приятно было сегодня с вами заниматься. Вы делаете несомненные успехи, молодой человек. Жду вас послезавтра.

Ошеломлённый, я спускаюсь во двор. Какие успехи?! Мне кажется, что никогда так скверно я ещё не читал. Но тут во мне начинают звучать слова, произнесённые Львом Семёновичем, и у меня появляется надежда, что когда-нибудь я прочту их так, как старый дипломат.

Во дворе меня встречает дедушка. Я передаю ему большой привет от Льва Семёновича. Дедушка бурчит в ответ нечто невразумительное. Я ни капельки не удивляюсь этому. Сказать про моего дедушку, что он неразговорчив, это значит ничего не сказать. Как говорит бабушка, дедушка открывает рот раз в год, и то по большим праздникам.

Дедушка берёт меня за руку и ведёт через парк к бассейну. Следующий мой урок – плавание.

Кит в бассейне

– Не отвлекайся, Сева! – напоминает мне с бортика Янина Станиславовна. – Работай руками…

Если ты скажешь в бассейне слово шёпотом, то получится, будто ты крикнул. А если ты крикнешь, то раздастся такой вопль, что могут вылететь окна. Огромные окна, которые заполнили всю стену – от пола до потолка.

Вот почему я услышал Янину Станиславовну и вовсю заработал руками, а также ногами.

А вначале мы замерли на тумбах. Мы ждали, когда Янина Станиславовна свистнет в свисток, и тогда мы поплывём наперегонки.

И дождались. Я плюхнулся плашмя, вода обожгла мне живот. Я ойкнул, но поплыл.

Сегодня были тренировочные соревнования – кто быстрее проплывёт вольным стилем 25 метров. Вольным стилем – это значит, что каждый плывёт, как хочет, как ему больше нравится.

Мне больше нравился кроль, потому что кроль – самый быстрый стиль в плавании, а мне хотелось быть первым.

Интересно, что бы сказал Лев Семёнович, увидав, как я плыву. Наверное, воскликнул бы: «Минуточку передохните, молодой человек, посмотрите, как плавают кролем по-английски».

Я представляю, как Лев Семёнович сбрасывает дипломатический костюм, прыгает с тумбы в воду и начинает демонстрировать настоящий кроль, разумеется, английский. Мне становится неудержимо весело. Рот у меня раскрывается, и я тут же захлёбываюсь водой.

Я совсем выпустил из виду, что плыву в бассейне.

Вот тогда и крикнула мне Янина Станиславовна, чтобы я не отвлекался, а работал руками. И ещё она добавила:

– Посмотри, где уже ребята…

Я наконец откашлялся и поглядел, где уже ребята. Они меня здорово обогнали. Тогда я стал изо всех сил работать руками, а также ногами, как мне советовала Янина Станиславовна.

Да, а на что понадобился Грише бинокль? Вообще-то ясно на что. Был бы у меня бинокль…

Да, что бы я сделал, если бы у меня был бинокль?

– Сева, снова задумался?

Янина Станиславовна опять мне напомнила, что я на соревнованиях по плаванию, а не сижу дома в кресле с книжкой в руках.

Все ребята уже финишировали, остался я один. Но вот и я заканчиваю дистанцию.

– Ну что мне с тобой делать? – встречает меня Янина Станиславовна. – Почему ты такой несобранный?

– Шёл первым, а пришёл последним, – улыбается Игорь, мальчишка из нашей группы.

– А кто выиграл? – спрашиваю я.

– Я, – произносит Игорь и снова улыбается.

– Ну и хорошо. – Я на Игоря совсем не обижаюсь, у него очень добрая улыбка – рот до ушей, хоть завязочки пришей.

– У тебя такие отличные данные для пловца, – сокрушается Янина Станиславовна.

– Ноги коротковаты.

К нам подошёл директор бассейна – широкоплечий мужчина с короткими седыми волосами и с глазами холодными, замёрзшими, как будто он целыми днями не вылазит из воды. А что? Если бы я был директором бассейна, я бы плескался в воде день и ночь.

– Нет, нормальные, – защищает мои ноги Янина Станиславовна.

– Коротковаты, – не сдаётся директор.

– Но зато какие руки. – Янина Станиславовна велит мне вытянуть руки. – А грудная клетка?!

– Крепкий парень, – соглашается директор, но я чувствую, что восторга Янины Станиславовны он не разделяет, и добавляет: – Засиживается на старте…

– И нет совсем спортивной злости, – огорчается Янина Станиславовна.

– Чего нет, того нет, – наконец улыбается директор.

Правда, глаза его не теплеют. Здорово застудил их директор в бассейне.

Мы остаёмся вдвоём с Яниной Станиславовной. Она огорчена и раздумывает над словами директора.

Я понял лишь одно, что директору что-то во мне не понравилось. И он совсем не уверен, что из меня выйдет толк. То есть, что я когда-нибудь установлю мировой рекорд.

А Янина Станиславовна уверена, что я установлю рекорд. Пусть сперва не мировой, а городской, но установлю. Поэтому её так огорчили слова директора.

Мне очень нравится Янина Станиславовна. Она совсем не похожа на взрослую. Янина Станиславовна никогда нас не ругает, а когда у нас что-то не получается, расстраивается, как девчонка. Да и похожа она на девчонку-семиклассницу, тоненькая, с коротко стриженными волосами.

Я очень бы хотел, чтобы из-за меня Янина Станиславовна никогда не огорчалась. Но не выходит.

– И потом, как ты ныряешь? – наконец прервала молчание Янина Станиславовна. – Плюхнулся животом… После тренировки мы с тобой отдельно займёмся…

– Я не могу после тренировки, – протянул я. – У меня после бассейна музыка…

– Я и забыла, – вздохнула Янина Станиславовна. – Тогда займёмся сейчас.

Она велела ребятам взять доски и отрабатывать движение ног. А со мной направилась к стартовым тумбам.

Я взобрался на одну из тумб, пригнулся, подготовился к прыжку.

– Пригнись, – командовала Янина Станиславовна. – Ещё, ещё… Прыгай!

Я прыгаю и ударяюсь животом о воду. В бассейне раздаётся оглушительный всплеск. Будто прыгнул с тумбы кит крупных размеров.

Я снова взбираюсь на тумбу, незаметно поглаживаю живот.

– Не отрывай ноги, – советует Янина Станиславовна. – Входи в воду, входи…

Я вхожу и снова хлопаюсь пузом о воду. По всплеску в бассейне можно предположить, что с тумбы плюхнулся кит средних размеров.

Кожа на животе красная и ужасно жжёт, будто я обгорел на солнце.

Янине Станиславовне стало меня жалко:

– На сегодня хватит… Беги в раздевалку…

Я мотаю головой и снова влезаю на тумбу.

Я прыгаю до тех пор, пока не чувствую, что наконец-то в бассейн плюхнулся кит маленьких размеров, может быть, даже дельфин.

– Молодец, – хвалит меня Янина Станиславовна. – Продолжим в следующий раз…

В раздевалке уже нет никого из наших ребят. Я вытираюсь насухо, быстро одеваюсь и бегу на улицу.

Вот и мой трамвай. Поглядел на часы. Ехать мне двадцать минут, успею. А пока можно и вздремнуть. Я здорово устал сегодня в бассейне.

Я закрываю глаза и снова вижу Гришу. С биноклем в руках он стоит на балконе и что-то высматривает. Но что?



Страница сформирована за 0.36 сек
SQL запросов: 171