• Гармаев Анатолий. «Культура семейных отношений»

Гармаев Анатолий. «Культура семейных отношений»

© Редакция СВЕТ ПРАВОСЛАВИЯ

Непредвзятому читателю, ревнующему о праведной жизни, о Церкви Христовой, пусть будут к пользе огласительные книги и книги по церковной педагогике иерея Анатолия Гармаева.

Герман,
митрополит Волгоградский и Камышинский

Глава первая. ЛЮБОВЬ И ВЛЮБЛЕННОСТЬ

Венчание. Затем свадьба.

Торжественное и счастливое событие в жизни каждого человека. Потому что с одной стороны, это исходная точка большого пути, не похожего на все предыдущее движение. А с другой стороны, это – завершение прекрасной поры влюбленности и острой жажды друг друга, счастливое достижение заветного желания молодой пары.

Десятки глаз устремляются к ним. Сложные переживания рождаются в душе всякого, кто присутствует на этом торжестве: радость за молодых, что они обрели друг друга и тревога за их будущие отношения, легкость сегодняшнего праздника и предчувствие трудных ситуаций, неизбежных в каждой семье, отданность веселью и заботливое напутствие молодым, торжественность речей и сердечность участия.

Много вопросов, не высказанных, не произнесенных в тостах, будут тревожить и беспокоить людей. Каждый оставит их в своей душе, чтобы потом за долгие годы заботливого соприсутствия с вновь нареченными супругами получать на них ответы.

Один из таких вопросов социологи Москвы и Санкт-Петербурга решились задать открыто: «Зачем вы образуете семью?» Они провели опрос молодых людей, вступающих в брак, и попросили от будущих супругов очень серьезного ответа.

«Чтобы любить друг друга», «Чтобы вместе воспитывать детей» – это были стандартные ответы, дальше которых юноши и девушки, как обнаружилось, еще не успели подумать.

Но любить – что это значит? Воспитывать – кого и как?

Увы, нет специальных курсов, на которых можно было бы получать знания в таких вопросах, нет людей, которые бы готовили к этому вступающих в брак. Только родители, знакомые и близкие будут давать разовые советы, а все остальное постижение премудростей семейной жизни придется совершать по ходу дела – между работой и домом, между пеленками и магазином, через ссоры и счастливые минуты общения друг с другом.

Может быть, поэтому во время свадьбы столько заботливых напутствий в речах взрослых, знающих через личный опыт сотни трудных перекрестков в жизни семьи… Может быть, отсюда эта бережность участия, с которой подходят к молодым их бабушки и дедушки…

Подарить молодоженам сознание торжественности момента, значит, подарить им осознание высокого смысла совершаемого ими шага. Вряд ли возможно сделать это за два-три свадебных дня. Невозможно привнести в них этот смысл и в то короткое суматошное время, пока идет подготовка к венчанию и свадьбе. Более того, момент, когда молодыми принимается решение образовать семью, является той точкой во времени, после которой события начинают опережать в человеке работу осознания своих поступков.

Предугадывая наступление такого момента, родительская мудрость подталкивает взрослых к разговорам и беседам со своими детьми еще в то время, когда сами дети не представляют себя в качестве будущих отца или матери. От этой работы упреждающего сознания в основном и зависит, будет ли предшествующий свадьбе период знакомства молодых друг с другом воспринят ими правильно. Ведь от него во многом зависит высота старта супружеской жизни, пойдут ли они с первых же дней к бережному строительству деликатных отношений друг с другом, или жизнь семьи начинается для супругов с шумно-разгульного и бесшабашного увлечения подаренным счастьем. Последнее обычно сменяется чувством глубокого разочарования, которое неизбежным облаком опускается в атмосферу семьи: у одних — спустя полгода, у других — спустя месяц, а у третьих — по прошествию всего одной недели. Опускается, чтобы включить в сознание супругов работу осмысления и переоценки всех событий, произошедших со дня их первого знакомства друг с другом.

Увы, благополучно идти по жизни и при этом не обретать житейской мудрости не удастся никому. Либо она приходит через внимающее отношение к старшим, к их советам, и тогда упреждает события, либо через своевольный, гордый опыт собственных проб и ошибок, но тогда она плетется в хвосте событий, горько вздыхая и сокрушаясь.

Что же происходит с молодыми до свадьбы? Казалось бы, ничего плохого. Они влюблены и "наотмашь" отданы друг другу. Они живут ощущениями, которых раньше ни один из них не знал. Не знал их всепоглощающую силу и яркость проживания. Не подозревал, что возможно столь обостренное чувство себя, своих состояний и такая устремленность к встрече с другим.

В этой увлеченности друг другом ни один из них не отдает себе отчета в причинах своих ощущений, в истоках своих состояний. Каждый просто живет ими, не трудясь над осознанием и не выверяя себя по каким бы то ни было эталонам. Отданность своим чувствам и полная свобода в проживании себя опьяняют и уводят прочь от внешнего и внутреннего сопоставления своих ощущений с идеалами чистоты. Нет идеалов, есть я и мои ощущения!

В таких случаях все, что произойдет затем в семье между супругами, обнаружит, что в период влюбленности они не были отданы друг другу. То есть, не любили друг друга. Напротив, каждый отдавался сам себе, своим состояниям, своим чувствам, своим удовольствиям. Ожидание встречи было на самом деле предвкушением наслаждения — упоительного, томящего и страстного.

Любовь дарят, она жертвенна, потому и о любимом имеет заботу, попечение – не о своем радеет, но о том, чтобы ему, другому, полно жить. Любовь бескорыстна. Она не ищет услады и не пользуется ради этого другим.

В противоположность этому, влюбленные томятся от недостатка наслаждения, жаждут его. И в это время и тот, и другой живут в мире грез. То кажется, что другой сейчас страдает в ожидании меня, хотя и занят делами, но душою тянется ко мне. То разворачиваются в видениях нежные сцены встречи, теплой заботы и чувства неги. Не замечается при этом, что все переживания, связанные с другим человеком, у влюбленного акцентированы на самом деле на себе самом. Проживаются не действительные состояния другого человека, но свои собственные состояния. Другой человек в этих грезах всегда воспринимается как даритель радости и наслаждений. Не живущий сам по себе, не ответно любящий, не устремленный к миру, но устремленный ко мне. И в этих моих услаждениях по поводу другого заключается для меня вся прелесть встречи с ним.

Потому, чем дольше длится наша разлука, тем острее жажда встречи, богаче, образнее предвкушение и ярче, сильнее все чувства самой встречи. Короткое свидание не дает удовлетворения, и каждый раз мы расстаемся с неохотой и изнутри томящим сожалением. Не это ли происходит, когда мы очень хотим шоколадных конфет, бежим в магазин и наслаждаемся купленной шоколадкой? Но ее мало. И недонасыщенное желание остается до следующего раза, пока не разгорится вновь во всепоглощающий внутренний жар – «хочу!»

Так работает тонкий механизм встреч и расставаний. В каждой разлуке разогревается ожидание, и в каждой встрече видится желаемое, оно и приносит чувство полетности и подъема. От встречи к встрече это чувство усиливается и рождает слепую потребность в соединении своих жизненных путей. Ради чего? Этот вопрос не стоит перед молодыми. Потому что решение соединиться в браке рождено не осознанием глубокого смысла и назначения семьи, а из потребности сделать вечным «услаждение любовью».

Характерно, что среди ответов молодых на вопросы социологов был и такой: «Мы заключаем брак, потому что не можем жить друг без друга». И все. Больше никаких объяснений. И удивленные глаза – «разве этого мало?»

Мало, потому что семья — явление гораздо более серьезное, чем простое доставление друг другу наслаждений. Потому что влюбленность, переживаемая молодыми, обладает далеко не чистой природой. В ней всегда больше эгоизма, чем действительной любви к другому. Это одно из очень ярких, но, к сожалению, обманчивых состояний человека.

Игра в карты, тяга к курению, к спиртным напиткам и наркотикам, тяга к участию в жарких спорах имеет под собою ту же основу – страсть. Это состояние особой «включенности» человека в свои переживания, бурные или тихие, но всегда глубокие, увлекающие его всецело. В азартных играх собственная экзальтированность рождает в человеке обостренное чувство ситуации, а в состоянии влюбленности она же рождает слепую способность расцвечивать реальность в удивительные краски своей фантазии и воображения.

Нечто подобное испытывают и матери в своих чувствах к ребенку. Ласковое прикосновение к его головке, нежное поглаживание, поцелуи – все приносит удивительно острое чувство наслаждения. В стремлении к этим наслаждениям мать тянет к себе ребенка, а он… Он заигрался в кубики и сейчас не хочет к маме.

— Сына, сынок, иди, посиди со мной.

— Не хочу, — упирается он. И тогда мама с нарастающим раздражением и досадой тянет его к себе, все еще надеясь переменить его настроение в угоду собственным желаниям. Она требует от него, чтобы сын принял ласку и ответил на нее. Где же тут любовь? Вместо любви к другому здесь эгоистическая привязанность к своим страстным чувствам. А ребенок — всего лишь предмет этих чувств и средство чувственного услаждения.

Интересно, что такая «любовь» к другому легко и просто может сменяться на бурную ненависть в ответ на отказ другого удовлетворить то или иное желание страсти. Примеров и картин этой ненависти у недавно еще «любивших» друг друга людей очень много вокруг нас: в описаниях художественной литературы, кино и театра. Такую ненависть легко погасить, стоит лишь ответить на призывы «любящего».

Любовь ли это? Может быть, в подобных случаях мы имеем дело с чем-то другим? Потому что иначе невозможно понять, как сочетается самое низкое, эгоистичное, уничтожающее другого человека чувство — ненависть — с самым высоким, утверждающим человека — любовью. Не происходит ли тонкая, трудно сознаваемая подмена одного другим — любви – влюбленностью?

Во вновь созданных семьях результаты такой «любви» обнаруживаются очень скоро. Преданные совсем недавно друг другу юноша и девушка по истечении некоторого времени после свадьбы неожиданно для себя приходят в состояние невероятной раздраженности один от другого. Механизм страстного влечения – встреч и расставаний – перестал поддерживать огонь влюбленности, и в результате из добрых супругов они превращаются во врагов, непрестанно бичующих друг друга.

Куда же девалась любовь? Никуда. Ее просто не было. Была эгоистичная любовь к самому себе, к собственным переживаниям. Теперь, когда наступило насыщение друг другом, встреч и расставаний уже больше нет, страстная зависимость от другого ушла, эта любовь к собственным переживаниям проявилась в полную меру. Любящие только себя супруги стали естественными антагонистами, ибо прийти в единодушие с другим не было их стремлением. Обслужить себя через другого — вот каковой была их первоначальная задача!

Каждый из нас может вспомнить годы своей юности и волнение: «Встречу ли я любимую? Какой она будет?» А пока не встретил, живу чувствами «нравится». Чувства эти переменчивы, приятной чередой бегут во мне и наполняют день.

Нравится актриса в кинофильме, пока я смотрю на экран, нравится образ героини прочитанного романа. Когда иду по улице, глаз невольно выхватывает из толпы отдельные лица, фигуры, и снова чувство «нравится» сладкой негой поднимается в душе. Иногда же забудусь в грезах, и образ девушки — сегодня один, завтра другой — раздразнит и окунет меня в глубокое наслаждение. Разглядывая в журналах фотографии, вдруг ловлю себя на том, что на отдельных лицах задерживаюсь и погружаюсь в особые переживания. Этот культ удовольствия, почти не сознаваемый, подготавливает во мне волну влюбленности.

И тогда, со свойственной мне одержимостью, вдруг начинаю создавать образ желаемой для меня невесты. Появляется постоянная внутренняя работа по кристаллизации этого образа. Каждое встречное лицо невольно отмечается и сопоставляется с внутренним представлением: «Такой ли моя будет? — Нет, не такой». «Нравится мне эта? — Нет, не нравится». И среди людей, окружающих меня, я строго и требовательно ищу ту, образ которой создал в своем воображении. Или в чувстве «нравится» бессознательно имею точный критерий: что по мне, что не по мне.

И нахожу иногда, что по мне. После долгих или коротких встреч и расставаний уверенно веду ее во дворец бракосочетания, затем в храм на венчание, и начинаю с этого счастливого момента свою семейную жизнь.

Если бы мне знать, что у человека есть три возможности качественно различного старта своей семейной жизни!

Один – от чувственного влечения, от услаждения плотью другого и чувственною его душой.

Другой – от встречи с душой действительной, той, которая от Бога дана, которая правдива, искренна и честна, которая может кротко, глубоко и преданно любить, знает радушие и заботу о другом.

Третий старт – от благословения родительского и Божьего, данного духовником.

Увы, ничего этого не зная, я отдался первому, что было во мне – влечению чувственности.

Но бывает другое. В грезах о будущей невесте не замечаю своего окружения. Они есть вокруг меня – подруги, товарищи – но не как будущие жены. И однажды…

Она принесла цветы из леса и раздавала всем, кто хотел им радоваться. Я подошел, глаза наши встретились. Каким-то новым, незнакомым движением души я почувствовал ее…

Потом все удивлялись — что я нашел в ней? Я и сам удивлялся, потому что все мои грезы были совсем о другой. То же, что открылось в этой встрече с нею, было много богаче, полнее всех моих мечтаний.

Есть в каждом человеке две глубины его "я". Одна — та, что на поверхности. Другая — та, что и ему самому почти неизвестна. Эта вторая сокровенная глубина "я" отрывается в минуты особенные, когда встреча с человеком становится внутренним озарением и наполняет сердце впервые пережитым тонким движением действительного человеческого общения. Не все может быть чисто в этом вновь пробудившемся чувстве, но в нем есть сокровенная встреча, узнавание приуготовленных друг другу, в этом чувстве есть новая жизнь, которую раньше человек душою не знал.

В эти минуты внешность другого, в том числе и телесность его, его плоть, перестают иметь значение. Во что он или она одета, какое у нее или у него лицо, как воспринимают его окружающие — все это уходит в небытие перед тем, что открывается за внешностью. Глубина встречи, тончайшего чувства общности, общности двух сокровенных "я" ясна только двоим. И тогда на все удивленные возгласы: «Что ты в ней нашел?» — сама собой невольно льется улыбка, улыбка человека, познавшего тайну.

«Брак, – по учению свт. Иоанна Златоуста, – есть прежде всего Таинство человеческой природы, дело Творческой Премудрости Божией, соединившей первозданных мужа и жену в плоть едину (Быт. 2, 24); в силу вложенного Богом в природу человека естественного закона, мужчина и женщина стремятся друг к другу… Где нет, следовательно, такой любви, побуждающей живую человеческую личность одного пола стремиться дополнить себя такою же личностью другого пола, там брачный союз теряет свое истинное значение, там невозможно и счастье брачной жизни. Тайна такой задушевной и самой тесной любви, которою муж любит свою жену, как свое другое «я», коренится в том, что жена силою Божиею взята от мужа, создана из ребра его».

Редкие люди наделены тем счастливым даром, когда при первой же встрече открывается действительно это чувство любви друг к другу. В большинстве случаев любовь нужно взрастить, и семья есть тот самый инструмент, которым возможно открыть в себе любовь, то удивительное состояние, в котором просыпается в человеке способность быть в единодушии с другим, служить ему и любить его, особое состояние, при котором другой впервые открывается в полную и действительную силу не моих наслаждений от него, а его действительного Я, его души.

Восхождение к такой любви и начинается с первых дней жизни каждой семьи в том, по словам Св. Илария Пиктавийского, «внутреннем, сердечном влечении, в самом зарождении своем трудно объяснимом».Может быть, поэтому день свадьбы становится для молодых супругов новой, отправной точкой жизненного пути, когда начинается путь жизненного Ученичества.

Третий случай встречи двоих – не от чувственного «хочу тебя» или «хочу быть с тобой», не от душевного узнавания друг друга, а от родительского выбора или благословения духовника.

Как-то ныне покойный батюшка Тихон Пелих вышел после Литургии из алтаря, поддерживаемый алтарником, седой, кроткий, блаженно тихий, остановился в дверцах амвонной преграды, вгляделся в людей, мирно, смиренно, и поманил к себе пальцем юношу. Потом с другого конца храма призвал к себе девушку. Взял руку юноши и вложил в нее руку девицы. Вложив, благословил:

— Любите друг друга. Господь с вами.

Ни она, ни он не знали до этого друг друга. Так, виделись в храме, и только. Потрясенные, они бросились к духовнику:

— Батюшка, что нам делать?

А он их спрашивает:

— Соединил?

— Соединил.

— Благословил?

— Благословил.

— Ничем уже не помогу. Разве что от себя еще благословлю.

…Скоро молодые повенчались. Теперь это хорошая, добрая семья. Он — священник, она — матушка. Детей уже четверо.

Что же происходит, если не по благословению, а по чувственному влечению молодые нашли друг друга? После свадьбы в состоянии влюбленности супруги не видят худых проявлений характера друг друга. Увлеченные собственным счастьем, они видят в другом лишь доброе и от этого испытывают воодушевляющую сладость и полетность жизни.

Что ж, начало может быть и таким. Пусть изначально эгоистическая позиция влюбленности будет тем тестом, в которое предстоит еще положить закваску. И уже после этого тесто вскиснет, и откроется тогда начало любви. Но для этого нужно будет, чтобы задолго до того, как начнется насыщение друг другом и откроются разности характеров, привычек, представлений, молодые распознали бы в себе чувственность, услышали возможность настоящих душевных нравственных отношений и, более того, возможность духовной общности и обретение семьи как малой Церкви. В таком сознании себя и будущего семьи естественно и легко начнется тогда труд по становлению себя другим.

Пройдет время, и откроется для них иное расположение сердца, когда человек живет не своими наслаждениями, а испытывает радость за другого. Когда он слышит в нем каждый жест, каждый возглас, каждый шаг как движение его жизни. И радость приходит от того, что это движение человек видит и чувствует в другом. Тогда открывается ему иной мир, в котором преображается все — и природа, и люди. Ничто не стоит на месте. Все наполняется тончайшим дыханием жизни. Оживает каждый лист, каждая травинка. Струи света пронизывают весь мир, высвечивая его тонкой, тихо ликующей радостью. Радость дается человеку, наполняя его странной, незнакомой прежде и вдохновляющей силой. Впервые он слышит природу, людей так полно, так ясно и так близко. Впервые он любит.

В таком настроении сердца приходит понимание, что выделение одного человека из числа многих, кто нас окружает — это и большая ответственность за данного человека, и особая любовь к нему.

Что же нужно, чтобы так развивались, так складывались отношения в любой семье? Ответить на этот вопрос непросто.

Двое встретились. Почему? Сокровенность, тайна встречи — центральное основание будущего брака. Происходит она не только там, где молодые сами находят друг друга, но и там, где благословением родителей или духовника сочетаются друг с другом.

«Почему, скажи мне, – пишет свт. Иоанн Златоуст, – она (тайна брака) велика? Потому что девица, находившаяся все время внутри дома, никогда не видавшая жениха, с первого дня так привязывается и начинает любить его, как собственное тело; равно и муж ту, которой он никогда не видал, с которою никогда не разговаривал, с первого дня предпочитает всем, и друзьям, и родственникам, и самим родителям… Сознавая, что не дело человеческое, но Бог внедрил такую любовь и устроил, что и отдающие (родители) и отдаваемые делают это с радостью, Апостол Павел говорит: «Тайна сия велика есть» (Ефес. 5, 32). И как между детьми рожденное дитя при взгляде на родителей тотчас узнает их, еще не умея говорить, так точно жених и невеста, без всякого посредника, без чьего-либо увещания и совета, прилепляются друг к другу».

Как важно не пройти мимо этого, услышать, почувствовать сердцем. Значит, в тишине внимания и чуткости к другому найти свою половину. Увы, всегда ли это бывает?

Не происходит ли порой, что в поисках своей невесты я твердо и самоуверенно держусь созданного мною образа и не слышу, не хочу слышать и знать тонких касаний сокровенных встреч. В иллюзии собственных представлений о ценностях я перестаю замечать ценности окружающих меня людей. В утверждении среди людей собственных взглядов на мир забываю, что мир обращен ко мне в остром желании общения со мною, но не через безудержный хохот, не через громкие и яркие разговоры, не через размахивание руками от шумного восторга, а посредством тишины истинной встречи, полной тонких, поэтому богатых и не всегда знакомых многим из нас движений подлинной жизни.

Бережная чуткость к людям и уповающее на Бога послушание Его воле: не единственный ли это путь, которым можно прийти к взаимности встречи?

Тогда брак возникает на иной основе, много больше, чем только наши представления о нем или чувственные желания другого. Тогда вера расположит человека Богу, а чуткость человеческого общения — это объективное богатство живого движения души – даст ту силу, которая действительно, без иллюзий, соединит людей. Есть ли источник более щедрый, чем этот? Не из него ли с течением времени с обретением мудрости семейной жизни приходит чувство спокойной уверенности друг в друге, душевной защищенности и глубокой гармонии в общении, которые сливаются в супругах в одухотворяющем чувстве любви друг к другу?..

Об этом единении, которое лежит в психической природе человека, говорят святые Григорий Богослов, Василий Великий, Астерий Амасийский, свт. Иоанн Златоуст. Без этого «союза любви, мира, благорасположения и внутреннего единения супругов» не может быть и брака.

Счастливы семьи, которые начинают свою супружескую жизнь с этого чувства.

Совершилось венчание, отыграна свадьба. Казалось бы, все желаемое уже в руках. Но нет. Домостроительство только начинается и та, и другая семья с сокровенным подкреплением и без него — должны будут пройти нелегкий путь созидания в себе новых привычек, новых влечений. Если этого не произойдет, мира в семье не будет.

Жажда удовольствий для себя не имеет пределов. Если во мне она не обуздана, если есть беззаботность отношения к своим поступкам или готовность в любой момент ринуться в сладко зовущую авантюру человеческих контактов, я буду причиной постоянной боли для людей, связанных со мною родством. Чувство насыщения и рождающееся отсюда чувство неудовлетворенности в постоянной и, как мне будет казаться, надоедающей обстановке семьи будет толкать меня в сторону на поиски новых общений.

«Что я могу с собой поделать? Примите меня таким, каков я есть», – эти простые, до наивности бесшабашные слова прикроют и оправдают мою занятость собою, мое постоянное желание купаться в собственных ощущениях счастья, возникающих на гребне страстей. Далеко не всегда это другая женщина или другой мужчина.

Упоение общением может проходить и в компании друзей, и в пивном баре среди случайных знакомых, и за карточным столом, и за телевизором, где идет трансляция футбольного или хоккейного матча. Для жен – это и подруги, и прежние связи, и привычки проведения времени. Это и ложная «церковность», за стремительностью которой теряется важнейшая составная единения человека с его домашними – любовь к ним. Увлеченность идеей, ярким делом также нередко выводит нас за пределы человеческих отношений в семье.

Поиск удовольствий и чувство неудовлетворенности могут оставить один на один с бутылкой — и это тоже будет явный симптом занятости собой и глухой закрытости на боль и зов о помощи рядом идущих жены, мужа, детей, родителей.

С другой стороны, чувство обладания и глубокая привязанность к другому, преломляясь через призму влечения, легко превращаются в ревность. Никто более не нужен — один он, единственный… С ним вся радость. И болью наполняется сердце, если мы видим близкого человека в общении с другими. Как может быть он с ними столь открытым, столь добрым и веселым? Тонкое чувство жалости к себе ядовитой струйкой льется в душу. И непонятно, что именно происходит, но все смешивается в груди – досада, отчаяние, раздражение и боль.

Это чувство наполняет сердце, когда мы выходим с близким человеком в общество его друзей, когда ждем его по вечерам одни в квартире, когда, проводив его в отпуск или в командировку, сами остаемся дома. Жажда по нему становится той привязанностью, которая на самом деле привязывает к себе прочной и острой веревкой эмоций и страстей. Это муки для обоих, и нет в них просвета. И жить так невозможно, но расстаться – еще хуже. Так и живем …

Ревность — это острое, сжигающее все добрые устремления к другому буйство себялюбия. Очень сильное, эмоциональное, пронизывающее все ощущения человека чувство ревности цепляется за другого, как за единственного дарителя высшего состояния страстного наслаждения. Потерять даже малейшую частицу этого дара, увидеть, как оно уйдет другому от меня, ревнующего, — невыносимая боль. Чувство обладания, беспрекословной принадлежности только мне одному каждого дыхания, каждого движения любимого человека до боли томит и… ослепляет.

Нет радования его жизнеощущению, вместо этого идет постоянное сравнение, сопоставление и контроль: все ли отдается мне, а если не все — лучшее ли перепадает мне. В любви к себе появляется брезгливость и нелюбовь к другим, тем, кто соприкасается с ним. И тогда бросается ему действительно ощущаемое:

— Ты оскверняешь меня.

— Чем?

— Своими разговорами с людьми, своим общением с ними, своими связями с ними. Принадлежи мне, и только мне – единственное, чего я хочу.

А хочу я, оказывается, быть в своих чувствах, которые рождаются в общении с принадлежащим мне человеком. Только и всего.

В других случаях преданность собственным ощущениям легко трансформируется во взаимные претензии, в которых отчетливо видится долг другой стороны и наивно не признаются при этом свои долги. Логика предельно простая — моих долгов нет. Я и так уже много делаю, разве этого мало?

Культ удовольствий – причина порочной влюбленности до венчания, он же – причина чувственности после. Несознаваемый нами, он пронизывает наш быт, наши отношения к вещам и к людям. Невольно в логике этого культа мы начинаем воспитывать своих детей, приуготовляя их, как это делали с нами наши родители, к встрече с теми же трудностями, с которыми мы столкнулись сейчас сами в себе. Невольность такого воспитания идет из нашего собственного детства, где была смещенность от духовных ценностей к ценностям материальным, где не было явного доминирования первого над вторым. Теперь незаметно для нас это формирует наш быт и наше отношение к детям. Удовольствие от новых игрушек, от вкусной и редкой пищи, от красивой и модной одежды, от общения с избранными сверстниками (и с брезгливым отторжением всех других), от видеокамер и компьютеров, мотоциклов и автомобилей – все для детей, все во имя детей!

Но почему все – не во имя высокого в детях, почему нередко во имя низкого? Жить ради детей – это еще не смысл жизни, потому что такое осознание себя часто бессодержательно и всегда стоит на границе с безответственностью.

Жить ради чего в детях? Поставленный так самому себе вопрос заставляет переоценить, пересмотреть многие моменты отношений с детьми и друг с другом. Поставленный так вопрос заставляет по-новому взглянуть и на самого себя, и на свое детство, чтобы понять истоки сегодняшних осложнений, возникающих между супругами.

Осознание собственного детства дает возможность лучше понять себя. Тогда начинается огромная и часто мучительная работа по освобождению от эгоизма в отношениях с близкими. Таинство Покаяния и Причастия, смирение с их характером, терпение их неудобного нрава составляют элементы этого труда. Тогда вновь возвращается или впервые обретается то необычное ощущение другого, когда внутренним движением души я схватываю, каков он – другой. Каждое мгновение, каждый час, день, неделя перерождается в нечто иное, не похожее на вчерашнее.

И нет большей радости, нет большего спокойствия за человека, чем видеть это становление и всеучительное участие в нем Промысла Божия. Высокое чувство доверия, тонкое, полное и уравновешивающее все мое отношение к другому появляется в сердце и ведет по трудным перекресткам семейной жизни. Тогда вновь приходит и медленно, от Таинства к Таинству, от поста к посту, с годами, наполняет душу бескорыстная щедрость и отданность другому, подобная той, что была в первые дни после свадьбы, но уже ровная, уверенная и сильная. На смену быстрой переменчивости от раздражения к неестественному любвеобилию приходит мягкая душевность. С годами церковной жизни она одухотворяется и наполняет супругов чистым пламенем любви и мудрости.

Почти все святые отцы Церкви важнейшим смыслом супружества полагают взаимную помощь супругов друг другу в обретении добродетелей. Семья предназначена ко спасению – и мужа, и жены. Без благодати, без участия Святого Духа спасение невозможно. Благодать же стяжается добродетелями. Добродетелями совершаются и Заповеди Божии. Без них человек внутренне остается в неведении, что хочет от него Господь в Заповедях Своих.

Как много людей, весьма просвещенных в богословии, полагают, что они живут по Заповедям Божиим. Но, не имея в своей душе добродетелей, они выполняют Заповеди Божии как некую схему, да еще и на свой лад, не подозревая, что таким выполнением невозможно угодить Богу. Они не радеют о добродетелях в своем нраве, не трудятся над ним, и поэтому своим внутренним человеком далеко отстоят от Господа. Внешне живя вполне церковно, они довольствуются собою и, сформировав навык внешнего церковного приличия, они останавливаются в своем воцерковлении, не идут дальше. Это состояние называется теплохладностью, впав в которую, они со временем начинают откатываться назад.

Важнейшею добродетелью семейной жизни является целомудрие, а уж через нее семья приходит к любви. Начало целомудрия – чистота. Начало чистоты – воздержание, а высшее состояние чистоты – непорочность и святость.

Целомудрие, по словам преп. Амвросия Оптинского, состоит в том, чтобы «соблюдать целыми все добродетели, наблюдая за собой во всех действиях, словах, делах, помыслах».

«Оно, – говорит свт. Иоанн Златоуст, – состоит не только в том, чтобы воздерживаться от прелюбодеяния, но и в том, чтобы быть свободным и от прочих страстей».

О чистоте просто и в самое ее существо говорит нам преп. Ефрем Сирин: «Чистота гнушается роскошью, негою, изысканным убранством одежд. Чистота – ненавистница дорогих яств, бегающая пьянства. Чистота – узда для очей, она изводит все тело из тьмы в свет. Чистота порабощает плоть, проникает взором в небесное. Чистота – родоначальница любви.

Чистота упокоевается в душах кротких и смиренных и производит Божиих человеков. Чистота расцветает, как роза, среди души и тела и наполняет весь дом благоуханием. Чистота – предшественница и собирательница Святого Духа. О любящем чистоту радуется Святой Дух и подает ему терпение… Чистота приобретает почести не только приснодевственникам, но и живущим в супружестве».

Начало чистоты, как уже было сказано выше, – в воздержании. Блаженный Каллист, патриарх Константинопольский (ХIV век), говорит, что «удерживать плотские страсти и взыграния или с разумом устраняться от них можно живущим в миру». Нет сомнения в том, что среди христиан, подвизающихся в миру, есть много воздержных, которые борются с греховными возбуждениями плоти. Например, преп. Иоанн Кассиан Римлянин утверждает из опыта, что те, которые относятся к воздержным, терпят борьбу, преодолевают и побеждают своего супротивника, но иногда и сами бывают от него уязвляемы.

Но не все просто в супружеских отношениях. И, увы, не всегда удается разделить все внутренние движения — одни направо, другие налево. Как отличить, например, чувство ревности от беспокойства за другого, когда сердце улавливает движение супруга или супруги в эгоистическое самодовольство, когда не к семье, а от семьи идет он (она), когда не состояние партнера слышатся им или ею, а ищутся свои удовольствия. Как отличить эту боль от боли ревнивца? Как научиться понимать себя и другого?

Эти вопросы на определенном этапе становятся в семье главными. Тогда впервые начинаешь понимать, что путь к умению различать внутренние движения и действовать затем, выбирая лучшие способы помощи другому, лежит через многие бытовые ситуации, создающие условия для глубокой работы над собой. Тогда по-настоящему и начинается путь обретения мудрости. Не рассудочной, а действительно сердечной.

Самый сложный вопрос для многих: как быть с брачным ложем? «Брак у всех да будет честен и ложе непорочно», – слышим мы в ответ. Значит ли это, что супруги, будучи венчаны, могут услаждаться друг другом как им захочется, в том числе впадая и во всякие непотребства? Будет ли Дух Святой участвовать в них только потому, что брак венчан, притом, что супруги будут заниматься блудными услаждениями таким же образом, как в только что просмотренном ими развратном фильме? Возможно, при этом разврат в кино они будут осуждать, а собственный будут оправдывать венчанием. Но по чувственным услаждениям, по характеру их соития разве есть разница между неверующими развратниками и ими, верующими? Если этой разницы нет, тогда как благодать может в них участвовать? С чем возможно ей сочетаться в душе, переполненной чувственностью и не имеющей ничего возвышающего ее над плотью?

Такое рассуждение приводит некоторых к ошибочному выводу: в семье нет спасения, а Таинство венчания по выходе из храма на том и заканчивается, ибо где же сегодня найдется семья, которая в брачном соитии будет пребывать вне чувственности? Многие так и считают: «Спасаться могут только живущие в супружестве как брат и сестра. Остальные семьи вне спасения». Этот трагический вывод был бы действителен, если бы не было Церкви, а в ней Премудрого Промысла Божия о каждом человеке.

В Церкви ради обретения человеком чистоты от чувственности Господь поставил пост и молитву. А ради возвышения души над телом в брачном соитии положил человеку заповеди нравственных отношений мужа и жены. Чтобы при этом супруги, радеющие о том и другом, не изъедались скорбью, что соитие их чувственно, простер Таинство венчания на все время их земной жизни. Так что, где бы они ни были и что бы ни делали, если они помнят друг о друге, как о супругах, и имеют расположение друг ко другу, попечение и любовь, Господь благодатью Своею незримо пребывает с ними, содействуя их благим расположениям и поступкам. Из года в год, воздерживаясь от близости в дни однодневных и многодневных постов и в церковные праздники, супруги отлагаются от чувственности и преодолевают ее. Пребывая в молитве, особенно во время великопостных богослужений, они восходят к чистоте, в которой чувственности нет. Следуя Заповедям Божиим, в чистоте от страстей, воцаряют в сердце друг ко другу заботу, нежность, любовь, и тем возвышаются над плотью. При таких стараниях веры Господь, простирая Таинство венчания на всю их жизнь до смерти, совершает брачное их ложе нескверным, т.е. не вменяет им во грех чувственность, над которой они из года в год возвышаются любовью. Сами же супруги, в своей церковной жизни трудами над обретением добродетелей и, особенно над обретением чистоты, все более приближаются к состоянию, угодному Богу. Это-то угодное Богу состояние, чистое от чувственного, народ и называет золотым и отмечает как золотую свадьбу. Пятьдесят лет полагается семье, чтобы взойти в золотую чистоту отношений друг с другом.

Подготовка к браку на Руси всегда начиналась с раннего детства. Назначение материнства усваивалось девочками с каждым движением матери, в каждом моменте общения со взрослыми. Она — будущая мать. Об этом знают все — и стар и млад, и потому относятся к ней, независимо от ее возраста, согласно ее будущему назначению. Нет, при этом не теряется детство, но оно наполняется глубоким внутренним смыслом, рождающим устремленность души и сердца. Тогда в каждом сегодняшнем мгновении начинает присутствовать будущее — чистое, высокое и значимое. Одухотворяющая сила устремленности к Богу становится главным источником восхождения к человеческому.

В этой же атмосфере происходило воспитание мальчиков. Отец. Это короткое слово с годами начинает вмещать в себя очень много. Юноша, готовящийся к браку, знает об отцовстве больше, чем о своей профессии. Знает как движения своей души, как стремление своего сознания. Этому не посвящали специального курса обучения, но об этом специально и часто говорили в семье. Во многих домашних ситуациях за годы его становления это было подчеркнуто, не в нравоучении, не в нотации, но в отношении к нему как к будущему отцу.

Вероятно, поэтому в таких благовоспитывающих семьях сам момент бракосочетания воспринимается молодыми как акт особого доверия со стороны взрослых — родных и близких. Они вступают в пору зрелости, становятся на первую ступень долгого пути и поэтому клянутся оставаться верными друг другу, как бы ни сложилась жизнь, и какие бы пропасти между ними не возникали.

Через всю церемонию бракосочетания струится этот глубокий смысл совершаемого акта. Именно поэтому веселие окружающих присутствует рядом с сокровенностью единения молодых.

«Чем ближе к брачному чертогу,
Тем меньше шум и тише смех».

Чем глубже мы всматриваемся в проблемы семейных отношений, тем ярче начинает вырисовываться один факт. Основа человеческого отношения к человеку впервые возникает и действительно закрепляется именно в семье. От того, как понимают назначение семьи взрослые, зависит не только атмосфера и климат семьи, но и то, какие люди выйдут из нее в общество. Здесь, в самой маленькой ячейке общества, фокусируются и становятся предельно конкретными все нити социальных отношений. Как преломятся они — сквозь чуткую обращенность к другому человеку или через утверждение себя в мире — зависит в семье и от отношений семьи к окружающему миру.

Тончайшие и потому самые устойчивые движения души каждого, проявляющиеся как его убеждения, возникают в сокровенном общении с другим человеком. Такое общение, независимо от воли людей, происходит в семье. Основы жизненной позиции людей закладываются чаще всего здесь. Как это ни странно, но через супружеские отношения, через отношения родителей и детей, в человеке реально воплощаются ведущие идеи общества и времени. История показывает, что так было в прошлом. Действительность показывает, что так есть сейчас.

Подведем итог нашей первой беседы

Мы узнали, что Господь из одного человека сотворил двух и тем самым вложил в их человеческую природу взаимное влечение друг ко другу. Это влечение душ, ищущих в единении любви обретения своей полноты. Исполняется оно в супружестве, которое начало и вершина его. «Великое Таинство совершается, — говорит свт. Иоанн Златоуст, — соединяются два человека, и делается из них один».

Совершается таинство любви

Второй вывод состоит в том, что Господь благословляет брак ради нравственной и духовной взаимопомощи друг другу, ради преодоления чувства влюбленности и прочих страстей, ради возрастания в целомудрии, начало которой есть чистота, а начало чистоты – воздержание, вершина же чистоты – непорочность и святость.

Для совершения целомудрия и чистоты учредил Господь в Церкви пост (воздержание), молитву (богослужение, особенно великопостное), время для исполнения заповедей и простер над супругами Таинство венчания. Благословил мужу быть с женою, как Господь пребывает с Церковью, а жене с мужем – как Церковь с Господом.

Наконец, то, о чем мы будем говорить в следующих главах — разделил одного человека на два, чтобы через их физическое соединение родилось множество людей, и тем исполнилось Его благословение: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» (Быт. 1, 28).

Глава вторая. ТРИ УРОВНЯ ОБЩЕНИЯ

— Не получается у нас. Такое ощущение — еще немного — и разведемся…

— А что получается?

— Не знаю… Все не получается.

Подождите. «Все» — это ощущение. Оно всегда неконкретно. Оно размыто и расплывчато. И в глубине неясности, которую переживает в эти минуты человек, оно рождает чувство отчаяния, слабости и разочарования. Если отдаться этому ощущению, оно приведет человека к другому, более тяжелому чувству краха. В пустоте души исчезнет всякое желание что-то делать. Справиться с этим будет уже по-настоящему трудно.

Как же быть? Как научится с первых же мгновений останавливать этот процесс? Верующему человеку нужно веровать и уповать на Бога и милость Его. Святитель Феофан Затворник наставляет каждого человека научиться сознавать себя и ситуацию. Это значит — конкретизировать, неясность ощущений выводить в четкое понимание происходящего в себе. Четкость понимания рождает внутреннее знание — что делать, как поступать дальше. Может при этом не хватить воли, чтобы заставить себя так поступать. Но это уже другой вопрос. Даже частичное сознание снимает состояние тягостной расплывчатости.

Поэтому очень важно не отдаваться своим ощущениям, а попытаться их понять. Ощущение — «еще немного и мы разведемся» — приходит в результате нарушения отношений между супругами. И вместо погружения в чувство отчаянной беспросветности, может быть, имеет смысл разобраться в причинах, которые разрушают атмосферу в семье. Разобраться, чтобы знать, над чем работать и что созидать.

О человеке, работающем греху и страстям, несомненно известно, что он не возвышается над внешним миром, а напротив, увлекается им, живет в нем, как бы срастворяется с ним, почему и называется внешним человеком, т.е. вне себя живущим, ушедшим из себя. Оттого покушение на ущерб или самый ущерб в одежде, доме, мебели, месте и прочее глубоко потрясают его, поражают в самое сердце.

Не возвышается он также и над внутренним своим миром, увлекается механизмом внутренних своих движений. Обыкновенно говорят: я задумался, или не помню, что со мною было; или: был вне себя от радости, убит горем, в сердцах вышел из себя; или: не опомнишься в хлопотах и заботах: то нужно, другое нужно. «Очевидно, что преданный греху не властен над внутренними движениями, а втеснен как бы в них, влечется ими. И это не на один только час, а постоянно. Ясного сознания у него быть не может. Его и нет. В гордости он никого не считает выше себя, а между тем сам себя слабо сознает».

В общении супругов немалое место занимают беседы. Умеем ли мы правильно вести их? Получается ли быть в них действительным слушателем? Этот вопрос однажды становится вопросом центральным. Каким-то шестым чувством супруги начинают улавливать, что строительство семьи будет разваливаться до тех пор, пока они не научатся слушать друг друга. Что же это такое — слушать?

Вечером, за ужином, супруги разговорились. Незаметно набрели на тему, волнующую обоих, и с каждым новым словом стали укрепляться в одном чувстве: у каждого есть, что сказать по теме разговора. С этим чувством, как само собой разумеющееся, возникло желание у него: себя донести ей; — у нее: себя донести ему. Закончилась беседа неожиданно, но привычно:

— Все. Надоело. Делай, что хочешь, думай, как хочешь. И вообще, ищи себе другую жену, — сказала она.

— Ничего, как-нибудь с тобой переживу, — ответил он. — Не тебе за меня решать.

Они расходятся в разные углы и в течение дня переживают, каждый по-своему, произошедшую ссору. Чтобы подобного не происходило в иных случаях, оба начинают соблюдать древнее правило: дослушивать другого до конца. И, тем не менее, разговор нередко заканчивается глубокой неудовлетворенностью друг другом.

Невольно возникает вопрос: почему же так происходит?

Если внимательно всмотреться в переживания любого из нас в те минуты, когда мы слушаем другого, обнаружится следующее:

— С этим я согласен, и с этим тоже. А с этим … нет.

Мне немедленно хочется возразить ей, поправить ее, но, соблюдая правило, я сдерживаю свой порыв, продолжаю слушать. Здесь я с чем-то не согласен. Не пойму, с чем. Понял. Вот с чем не согласен. И вновь острое желание прервать ее монолог:

— Чепуха все это. Ты не понимаешь сути того, что говоришь.

И стоит огромного труда унять себя, сохранить на лице благообразное выражение слушателя. Наконец, она закончила.

— Ты… все сказала?

— Все, — отвечает она и, мягко улыбаясь, с внутренней удовлетворенностью смотрит на меня и ждет.

— Ну, тогда слушай…

В едином взмахе упоения собой я разнесу вдребезги все ее неточности и неправильные, на мой взгляд, представления. Затем, разгоряченный, раскрасневшийся, я некоторое время буду бегать по комнате или уйду к себе и тихо буду переживать произошедшее. Как теплые звездочки, будут вспыхивать в памяти отдельные, почти гениальные фразы, удачные мысли, неожиданные сравнения и яркие факты, с помощью которых я утверждал в ней свое миропредставление. Невольно будет пробегать в душе и на лице ласковая и чуть застенчивая улыбка, рожденная сознанием своей одаренности или ловкости. Не всегда эта одаренность проявляется, но сегодня… так неожиданно и так блестяще…

А что с ней? С чем она осталась? С какими чувствами, в каком состоянии?

А о ней я как-то… не успел еще подумать. У меня же другая задача была. Себя донести ей. И с этой задачей я прекрасно справился. При чем же тут ее состояние?

Самое удивительное заключается в том, что в этой уверенности самоутверждения я не замечаю и не сознаю одного простого факта — рассказчик мною не был услышан.

Изначально я настраиваюсь отнюдь не на то, чтобы слушать. Другое действие, противоположное слушанию, разворачивается во мне. Чувство — у меня тоже есть, что по теме сказать — не просто чувство. Внимая собеседнику, я не только не сбрасываю со счетов свои представления. Напротив, в моем сознании они предельно актуализированы, выточены, проявлены. Физически я слушаю — ухо мое ловит звук, идущий от говорящего. Но в сознании своем я сравниваю и… не слышу. Я занят другой работой.

Слушать, внимать – это одно действие.

Совсем другое – свое сравнивать с тем, что мне говорят. В результате возникает с чем-то – согласие, с чем-то, наоборот, — несогласие, а что-то третье расширяет мои представления.

Нередко супруг или супруга говорит мне нечто такое, с чем я еще не встречался и в личном опыте не пережил.

Так будет во всякой семье. Уже потому, что двое, соединенные в браке, пришли из разных семей, они имеют разные обычаи и традиции, принесенные каждым из своей семьи. В этих обычаях может быть немало полезного и правильного. Разве что всегда непривычного, но и только. Больше того, каждый имеет непохожий на другого жизненный опыт, неведомый другому.

Третье – супруги разнополы и восприятие мира у них разное. В супружестве оно должно стать взаимодополняющим. Этому-то и нужно еще научиться.

Наконец, каждый супруг уникален как человек, как чадо Божие, и Господь наделил его по Своей любви дарованиями особенными, неповторимыми. В супружестве эти особенности должны проявиться и принести в семью богатство человеческого нрава, которым семья совершится в лад и полноту.

Все это может оказаться для меня недоступным. Оно протечет через меня как вода через сито — зацепиться будет не за что. Потому что уникального в ней я не могу слышать, замечать, а часто и не желаю слышать или замечать. Ибо мое сознание занято вовсе не встречей с нею, а утверждением или подтверждением себя для себя. Я себя с нею сопоставляю и сравниваю, чтобы иметь четкое представление, с чем Я согласен, а с чем нет. Для меня важно определить свою позицию по отношению к сказанному. Для этого привычно и безотчетно включается механизм сопоставления, и складывается собственное мнение. Оно самоценно, ибо за ним всегда стоит утверждающее себя себялюбие.

В результате из сказанного целого я могу воспринять только часть.

Есть и еще одна причина неполного восприятия собеседника. Это моменты моих собственных напряжений или размышлений. Занятый самим собою, я всех ее слов не мог расслышать.

Если внимательно присмотреться к собственному состоянию в ходе всего общения с собеседником, окажется, что таких моментов переключения внимания с собеседника на себя очень много. Я слушал собеседника, но многое не услышал. Я прослушал. К сожалению, в таких случаях мне невозможно доказать, что я чего-то не услышал.

— Остановись, послушай, я ведь совсем о другом.

Но что-то упорно мешает эту остановку сделать. И лишь однажды случайно обнаружится, что мешает внутренняя установка — прежде всего себя донести другому. Даже там, где я слушатель, эта установка сохраняется как скрытый смысл моего отношения к говорящему.

Не отсюда ли энергия интонаций, давление голоса, напряжения памяти и ума, проявляющих себя в эти минуты особым, порой выдающимся образом. Действительно, в этом стремлении донести себя другому рождаются мысли, которым иной раз удивляешься сам, сравнения, поражающие своей точностью, факты, неожиданно и как бы блестяще воспроизводящиеся в памяти. Сопротивление собеседника рождает очень сложную гамму эмоций: от азарта игрока, не желающего сдавать позиций, до раздражения, досады и гнева на собеседника.

Неизвестно откуда появляется способность иронизировать, появляется и царственная снисходительность, и едкое обличение, и яд сомнения, и многое другое.

Только одного не будет во всем этом «блеске». Желания открыть обсуждаемое событие для себя ее глазами. И поэтому, сам того не сознавая, я не замечу в ней веры в то, о чем она говорит. Не замечу, что в каждой фразе она, по крайней мере, не сомневается, потому что она так видит, так чувствует, так думает. Не пойму, что если бы не было в ней этой уверенности в собственном видении мира, она не смогла бы говорить со мной открыто и легко.

Такая установка на себя как основа моего общения порождает и соответствующий механизм восприятия собеседника, сопоставление с самим собой. С этого момента и начинается подмена настоящего общения общением усекающим.

Что это такое? Собеседник в своем содержании всегда несет три составляющих. Одно — то, что я слышу. Второе — то, что прозвучало, но я не услышал. Наконец, третье, самое важное — его попечение. То есть, любой говорящий, за словами, которые он произносит, имеет еще попечение – либо о том предмете, о котором он говорит, либо о людях или делах, ради которых он говорит, либо ради собственного самоутверждения, либо ради Бога, чью волю он сейчас хочет узнать и ищет. Попечение это не всегда прямо выражается в словах или обычно не всегда ясно звучит, а чаще безотчетно для говорящего присутствует прикровенно. Но именно оно и составляет центр его жизни. Там, где на уровне попечений собеседники не слышат друг друга, там и возникают наиболее сильные напряжения, противостояния, вплоть до полного обессиливания и изнеможения друг от друга или, наоборот, впадения в непроизвольную досаду, ярость и ненависть друг ко другу. В то же время, если собеседники вслушиваются в попечения друг друга и слышат их, и откликаются на них, там начинается движение к единодушию. Даже если один из собеседников это делает, единодушие уже будет обретаемо. Сколь драгоценно это качество, мы узнаем из поучений преподобного Аввы Дорофея. Он называет единодушие матерью всех добродетелей. Потому что в нем зарождается в человеке всякая забота о другом. И этою заботою он развивается, чтобы совершать Заповедь Божию о любви к ближним.

Авва Дорофей, рассказывая о себе, дает нам почти недосягаемый образец деятельного отклика на нужды и попечения ближних, чем он и трудился над выполнением заповеди о любви к ним. Вот этот рассказ. "Когда я был в общежитии, игумен сделал меня странноприимцем; а у меня незадолго перед тем была сильная болезнь. И так (бывало) вечером приходили странники и я проводил вечер с ними; потом приходили еще погонщики верблюдов, и я служил им; часто и после того, как я уходил спать, опять встречалась другая надобность, и меня будили, а между тем наставал и час бдения. Едва только я засыпал, как канонарх будил уже меня; но от труда или от болезни я был в изнеможении, я не помнил сам себя и отвечал ему сквозь сон: хорошо, господин, Бог да помянет любовь твою и да наградит тебя; ты приказал, — я приду, господин. Потом, когда он уходил, я опять засыпал и очень скорбел, что опаздывал идти в церковь. (Тогда) я упросил двух братьев, одного, чтобы он будил меня, другого, чтобы он не давал мне засыпать на бдении, и, поверьте мне, братия, я так почитал их, как бы через них совершалось мое спасение, и питал к ним великое благоговение". Таков деятельный отклик святых. Мы же, слушая или читая о них, обычно оставляем прочитанное за границами своей собственной жизни и тогда, в повседневном общении, неправильный механизм обращения с ближними, а в данном случае слышания их, становится нередко причиной тяжелых переживаний, больших и малых ссор. Фраза супруги, схваченная не так, как она в действительности прозвучала, а так, как я ее понял, порой рождает во мне бурю досады и раздражения. И лишь после серьезного разбирательства выясняется, что я ее понял неправильно. С другой стороны нередки ситуации, когда такое разбирательство ни к чему не приводит, а лишь усложняет общение. Тогда со временем проявляется молчаливый супруг или супруга, несущий в душе боль непонятости и незаслуженно полученного обвинения, и, одновременно боль за другого, не менее страдающего от неверного истолкования услышанных слов. Эта, с обеих сторон переживаемая боль, приносит в семью напряжение отношений и унылую атмосферу. При этом приносит с собой, с одной стороны — сострадающее ожидание и молчаливость, и бесконечную раздражительность — с другой.

Но есть иное. Каждый, кто был в общении с детьми, знает об этом. Это иное присуще детям. Вот ребенок слушает интересный рассказ взрослого. Распахнутые глаза, полуоткрытый рот. Ребенок в эти минуты принимает взрослого таким, каков он есть — целиком, без какого бы то ни было сопоставления с собой.

Интересно, что взрослые тоже умеют так слушать другого. Однажды психологи поставили скрытую камеру в зрительный зал кинотеатра. Шел фильм, пользующийся особым успехом у зрителей. Зал был переполнен. Когда затем пленка была проявлена и снятые кадры появились на экране в лаборатории, исследователи увидели поразительную картину. Десятки распахнутых глаз, полуоткрытых ртов и устремленных к экрану лиц. В эти минуты ни о каком сопоставлении не могло быть и речи. Все, что происходило на экране, принималось как целое. Подобное же иногда происходит в театрах, концертных залах, картинных галереях, перед телевизором, видео, при чтении книг. Происходит иногда, потому что не каждому режиссеру, не каждому автору передачи или книги удается с первых же минут общения увлечь зрителей, слушателей и читателей настолько, что последние забывают о себе и безраздельно отдаются тому, что предлагают им с экранов, с полотен картин или со страниц книг. В эти минуты человек не замечает, где и как выключается механизм сопоставления, не замечает, потому что бывает увлечен.

Незабываемо состояние после каждого такого фильма, спектакля, передачи или книги. Что-то большое, бесконечно богатое, невыразимое словами несем мы в себе, всей душой испытывая состояние перерождения, становления себя другим. В эти минуты ни с кем разговаривать не хочется, одно только желание поглощает нас — побродить в уединении по пустым улицам, по тихим аллеям парков, посидеть в тишине комнаты. Удивительно, что в эти минуты с особенной силой начинаешь ощущать свою приобщенность к миру, сокровенную, благословленную Богом, глубокую связь с ним.

Мир дышит, благодатно живет. И это дыхание жизни чувствуется всею душою, каждой ячейкой сознания. В эти минуты понимаешь, что в твоей жизни произошло нечто значительное. Произошла встреча.

А в семье? Здесь состояние встречи знакомо каждой паре супругов. Когда-нибудь оно было пережито ими. Пережито не в опосредованном общении через книгу, экран или сцену, а в непосредственной беседе друг с другом. Действительное слушание рождает сокровенную тональность общения. Разговор и беседа текут не из стремления себя донести, но из душевной щедрости собеседников, глубокой расположенности их друг ко другу. Вряд ли сами они в эти минуты сознают, что с ними происходит. Напоенные чувством расположения, наполненности и востребованности друг в друге, они живут тончайшими переливами душевых движений. В эти моменты ни один из них не скажет, когда общение богаче — в молчании или в беседе. Они могут говорить на очень простые житейские темы и не в этом будет суть. Потому что суть в таких случаях заключается в истиной человечности ситуации слушания. Какая еще встреча может наполнять супругов столь же жизнеутверждающим чувством обретения целого.

Я не один. Нас двое. И мы одно. Доверительность другому и другого мне, тончайшая соединенность во взаимоподдержке и чувство полной защищенности в мире — все это становится бесценным достоянием супругов в каждой такой беседе, в каждой такой встрече.

При этом в таком общении само слушание также проходит два этапа — воспитания и осмысления. Только воспринимаются здесь не части, а целое, и потому осмысливаются не части, но целое. В этом принципиальная разница общения самоутверждающегося, рождающего атмосферу соперничества, и общения расположенного, в котором каждый утверждает другого и в котором действительно и впервые рождается сотрудничество.

Братолюбием друг ко другу любезными быть, заповедует нам Апостол Павел (Рим. 12, 10). Святитель Феофан Затворник раскрывает апостольские слова в трех расположениях сердца, которые необходимо обрести всякому христианину, тем более семьянину. Первое из них – "благорасположение, или ощущение удовольствия от присутствия и общения с другим. Сим чувством указывается сердечный союз. Он же есть верный и самый тонкий свидетель и признак любви истинной, полной, зрелой. Кому неприятно быть с кем, в тех и любви нет: они разъединены.

Второе – благожелание. Оно – естественный плод расположенности. Оно изъявляется участием во всем, что касается другого, сочувствием тому, принятием к сердцу, с соответственною тому радостью или болезнованием, и порывами на помощь и содействие. Благожелание обнимает все движения доброго сердца для других.

Третье – благопопечение. Истинное благожелание услаждается благом другого и порывается на помощь и содействие нуждающемуся, почему рождает из себя деятельное и заботливое попечение о благе другого".

Супружество дает неиссякаемую возможность осуществления всех трех проявлений любви друг к другу.

Когда мы столь подробно всматриваемся в механизм человеческого общения, может возникнуть одно сомнение – не убьет ли такое исследование самую жизнь? Когда мы вступаем в общение с другим человеком, что-то очень серьезное и часто не сознаваемое происходит с нами. Оно происходит само собой, неизвестно как. Да и почти не бывает таких моментов, когда бы мы задумывались над происходящим, когда бы мы начинали искать причины наших радостных или горьких переживаний. А если кто-то предлагает задуматься, сразу возникает охлаждающее — зачем? Разве это плохо – полнота переживаний, и не это ли полнота и есть по-настоящему жизнь? А если мы начнем разбираться в причинах наших переживаний, не возникнет ли ощущение сухости, объясненности каждого мгновения? Анализ убьет и иссушит полноту и богатство жизни. Придет скука и привязанная к ней тоска по непредсказуемому, зовущему необъяснимостью переживаний.

На первый взгляд эти доводы кажутся убедительными, но опыт жизненных впечатлений с годами рождает другое мнение. Однажды приходит понимание, что анализ бывает разный. Например, такой, который не только не выхолащивает жизнь, а, напротив, разворачивает скрытые, неизвестные до этого ее богатства. Возможно, это нельзя уже назвать словом "анализ". Это нечто другое — большее. Потому что в минуты, когда оно проживается, внутреннему взору открывается беспредельное. С этого момента я не просто верю, что жизнь в своих проявлениях бесконечно глубока. С этого момента я это знаю.

Глубина общения человека с человеком, глубина взаимопроникновения зависит от многих факторов. И, тем не менее, во всяком общении ведущим фактором остается сам человек, его готовность, его желание и умение выходить сразу на глубокое общение. Это не значит, что поднимаются трудные проблемы и высокие темы, требующие глубокого логического анализа или больших и серьезных обобщений. Разговор будет легким, пересыпанным шутками, неожиданными ассоциациями, будет искриться доброй иронией друг над другом, неожиданным смехом, мягко и незаметно переходящим в молчаливую сосредоточенность, а последнее снова прервано шуткой, казалось бы, разбивающей наступившую серьезность, а на деле, уводящую собеседников от разговора о чем-то третьем, логически-рассудочном, возвращающую их в непосредственность общения друг с другом.

Не уровень темы, не глубина раскрытия проблемы определяют человеческое общение. Более того, и то, и другое часто не имеют никакого значения. Есть множество семей, в которых тема разговора не поднималась выше бытовой повседневности, не выходила за рамки домашнего хозяйства, работы и бедного ассортимента развлечений, которые есть, например, в отдаленных от культурных центров селах. И, тем не менее, они знают полное и глубокое общение друг с другом.

Бытует мнение, что богатство человеческого общения зависит от эрудированности, образованности собеседников, от того, знают ли они или не знают современных художников, знакомы или нет с произведениями классики, следят или нет за ходом развития современной мысли, разбираются или нет в современной прозе или поэзии, в ведущих научных идеях и т. д.

Отсюда невольно формируется образ будущего жениха или невесты, умеющего вести беседу на высоком одухотворенном уровне, начинается поиск такого общения, рождается желание самому стать способным к таким разговорам. Отсюда появляется стремление наполнить квартиру книгами, репродукциями, журналами, музыкой, техникой и т.д.

Но… квартира может быть наполнена удивительными творениями человеческого разума, сами супруги могут быть интереснейшими собеседниками в кругу друзей, на работе, просто на улице… Только не дома. Вся эта огромная информация, которую каждый из них содержит в себе и несет окружающим людям, оказывается совершенно не нужной в общении их друг с другом.

Чего-то другого, по человечески простого, ласкового и любящего хочется дома. Не нужно блистать эрудицией, не нужно глубоко разбираться в проблемах, нужно просто побыть в щедрых лучах человеческой заботы и внимания друг к другу.

Нужно хоть один час побыть в атмосфере душевного единства, взаимоподдержки, чтобы, вдохнув эту живительную силу человечности, нести ее другим людям. Тогда рождается чувство тыла, наполняющее спокойной уверенностью каждого из супругов. Лишь испытав, человек начинает понимать, какой укрепляющей силой обладает это чувство.

Есть такое выражение: жизненное пространство. Оно может быть пустым или наполненным. Его нельзя наполнить информацией, оно наполняется только теплом человеческого участия. Обрести в семье душевное единство, значит прийти к заполненности жизненного пространства таким теплом.

Движение к душевному общению начинается с умения слушать другого. Можно выделить три уровня общения; информативный, человеческий и причинный — три уровня слышания.

Там, где присутствует стремление донести себя другому, люди неизбежно впадают в информативное общение. В этом случае собеседник, обладавший своей индивидуальностью, как человек исчезает. Он становится для меня, грубо говоря, либо источником, либо приемником информации. В обоих случаях во мне работает потребительский смысл. В первом мною стяжается информация, во втором — его расположенность ко мне и уважение.

Совсем иное на человеческом уровне общения. Здесь центральным, на чем сосредотачивается мое внимание, является состояние души собеседника.

…Она пришла с работы молчаливая, подавленная каким-то трудным, мучительным переживанием.

— Что-то случилось?

— Да так…

Около часа она молчала. Переоделась, наскоро приготовила ужин, позвала всех к столу. Тягостно тянулось время. Дети притихли, проглотив свои порции, убежали в комнату.

— Что-то на работе?

Она стала говорить. Со слезами в голосе, прыгая от фразы к фразе, путая мысли и не умея подобрать нужные слова. Странно, но в эти минуты не возникало требования к ней — говорить связно. Логичность и законченность речи были не важны. Волновало другое — ее переживания произошедшего. Не рассудком это улавливалось, но собственным расположением души. Тогда начинало слышаться каждое движение ее внутреннего состояния, сопровождающее ту или иную фразу, те или иные слова. И в ответ рождалось сострадающее участие, щедро наполнявшее каждое слово теплом и лаской сопереживания. Успокаивала ее именно эта одушевленность слов, а не сами слова. Только нам двоим в эти мгновения было понятно, насколько схваченное, уловленное нами движение человечности было больше, богаче и насыщеннее, чем все сказанное с обеих сторон.

Подобное же происходит с матерью, когда она склоняется к колыбели, где плачет и мечется ребенок, еще не умеющий говорить, но к чему-то зовущий свою мать. В сердечном напряжении, с мучительной тоской по чему-то, спящему в себе, мать приникает к ребенку и вдруг начинает понимать, всей собою знать, чувствовать, о чем он ее просит. Если вы ее спросите, как она поняла, она смущенно пожмет плечами или ответит прямо:

— Сердце подсказало…

Это не уклонение от ответа и не аллегория. Это правда. Без сомнения, это трудно понять там, где нет личного опыта такого переживания. Но многие матери это знают.

Быть в таком состоянии открытости на человеческое переживание — это и значит быть действительно слышащим другого. Тогда чуткость и внимание становятся естественными качествами супругов. Никакими другими способами, кроме как научится слышать другого, воспитать их в себе нельзя.

Не себя нести другому, но другого услышать. Тогда не будет пропущена радость другого, а каждое движение горя и отчаяния будет замечено.

Годы совместной жизни приводят супругов к третьему уровню общения — причинному. Когда в каждом сегодняшнем состоянии, переживаемом одним из них, схватывается другим вся цепь причин и следствий, приводящих к тому, что происходит в душе первого. Многогранное знание друг друга позволяет супругам по каким то незаметным постороннему взгляду штрихам определять начало негативного переживания в одном из них и, упреждая, снимать его им одним известными способами, порой странными и наивными для окружающих, но всегда безошибочными для самих супругов. Неторопливость, рожденная мудростью, всеохватным видением каждой ситуации становятся их свойством. Готовность к подстраховке без всякого специального напряжения и мягкие (полумысль, полуфраза, полунамек) способы этой страховки создают удивительную атмосферу общения их друг с другом и окружающими людьми. Тогда каждый из них внутренним чувством улавливает в ежеминутном движении человеческих переживаний другого, ровный и спокойный поток жизненной мудрости, формировавшийся долгие годы и теперь несущий в себе опыт многих ситуаций. Чувство этого потока, движущегося в другом, рождает спокойную уверенность за него. В каждом из них соединенное с бескорыстной преданностью другому оно дает непокидающее ощущение умиротворенного соприсутствия друг в друге.

В развитии от информативного общения к причинному уровню супружеских отношений и протекает жизнь семьи, правильно понимающей назначение своего союза.

Святитель Феофан Затворник ради таких отношений вменяет в упражнение и обретение каждым христианином целого ряда качеств, без которых и угодить Богу невозможно. Первое из них – «искреннее радушие, т.е. от сердца принимать всякого, чувствовать себя истинно осчастливленным встречею с другим, радоваться ему от души.

Второе – любезность, т.е. надо сделать так, чтобы другому с нами было хорошо, чтобы он оживал в общении с нами. Для этого нужны сговорчивость, приветливость, ласка и простота. Противный сему человек есть тяжелый. И сам тяготится, и других тяготит.

Третье – скромность. Свои преимущества скрывать, напротив, другого возвышать над собою. Противная этому – педантство, спесь, чванство.

Четвертое – кроткое миролюбие. Ни сам оскорбляйся, ни другого не оскорбляй, а умей содержать сердце свое в союзе с другими. Противны этому оскорбительность, вспыльчивость, гневливость, взыскательность, непримиримость.

Пятое – уступчивая тихость. Тихонравный не то, чтоб не любил истины, но, открывши ее, скромно уклоняется от упорной настойчивости там, где не совсем любят истину, ради ненарушения мира, в ожидании благоприятнейшего ко вразумлению случая. Противны этому вздорность, неуступчивость, спорливость, бранчивость.

Шестое – истинолюбие. Откровенно и истинно выставляй вещи так, как они есть и как убежден. Лукавая ложь, обман, хитросплетение суть дела чисто бесовские.

Седьмое – благоразумное слово. Цель взаимообращения не одно удовольствие, а, главным образом, взаимное созидание во благо. Противно этому праздное пустословие, одни только шутки да остроты.

Восьмое – хранение тайн. При взаимном общении беспрерывная происходит мена мыслей и сведений. Для сохранения мира, что узнал, не переводи другому без нужды, особенно, когда это может быть вредным. Тот, кто передает кому-либо тайну, не только не благоразумен, но и есть и бессовестный предатель».

Труд над обретением истинных и глубоких отношений между супругами может спотыкаться на множество помех, центральная из которых — готовность слышать прежде всего себя, но не другого, превознесение значимости прежде всего своих общественных и профессиональных дел, но не дел другого.

Тогда порою после очередной ссоры вырываешься из дома, бросив жестко и веско:

— Хватит на сегодня. Мне некогда, — а сам переживаешь близкое к мукам совести и идущее из самих глубин души чувство собственной вины. Это чувство долго будет разрушать наступающее было состояние умиротворения в своих делах и забывчивость о нанесенной боли другому. И лишь однажды, в тщетных борениях с этим чувством, вдруг осознаешь, что именно оно и есть настоящее, истинное мое «Я», которого я не хотел слышать, но которое всегда было и есть во мне, полурастерянное и задавленное темпом моей жизни.

В погоне за результатами своих деяний я перестал слышать людей, я потерял чувство человечности и теперь не понимаю уже, зачем и для кого предназначаю сами результаты своих дел. В эти минуты становится предельно зримым самообман — самооправдание, заключенное в формуле «я живу для людей». Внутреннему взору вдруг открывается убогая абстрактность такой жизни, порожденный не чем иным, как самоутверждающимся моим «Я», т. е. «Я», которое занято утверждением себя в обществе (неважно в каком — в виде целого города или в виде малой своей группы, в Церкви или вне Церкви). А потому этому «Я» дела нет до отдельных людей, которые это самое общество составляют. Члены же семьи в сознании такого «Я» могут и вообще выпасть за пределы всякого общества. Возникает бесчеловечная позиция, которая мною не сознается и превращается во внутреннее, воспринимаемое как естественное (а значит нормальное) движение меня самого: именно через утверждение себя над каждым отдельным человеком я могу утвердиться в обществе. Что я на сегодня и делаю.

Так проходит мимо меня множество людей. В том числе супруг или супруга, мои родители, дети. Не потому мимо, что так пожелали они сами, а потому, что я их не услышал. Более того, как-то и не думал, что услышать их можно…

Но каждый раз, когда близкий человек начинает что-то мне говорить, он делает это не потому, что сработал в нем какой-то механический переключатель. Каким бы информативным ни было его сообщение, рассказывая, он что-то переживает, как-то к этому относится. Как? Слышу ли я? Более того, он заговорил об этом не вчера и не завтра, а именно сегодня. Значит, есть этому скрытые причины. Слышу ли я их?

Движение к мысли, которую он высказывает сейчас, началось не теперь, много раньше. И было и есть оно не только движение мысли, а движение самого человека, его собственное становление, отраженное в словах. Слышу ли я это живое движение каждый раз, когда вступаю в разговор?

А если слышу, вхожу ли в со-участие, в со-движение с ним? И не происходит ли в моем беге по жизни бег вдоль и мимо живого, когда в общении с близким человеком обнаруживаю и готов видеть лишь вершинку айсберга. Все остальное, что сокрыто под водою и что составляет основное содержание ледовой глыбы, скрыто и для меня, а часто мною и не подозревается.

Устремиться в слушание собеседника в каждом моменте общения с ним от информативного уровня к причинному однажды становится задачей первостепенной. С этого начинается работа по становлению человеческих отношений между супругами. Тогда приходит время, когда открываются пониманию три принципиальных различия между сопоставлением и действительным слушанием.

Первое. При сопоставлении восприятие и осмысление происходят одновременно. Услышав первую мысль, высказанную собеседником, я немедленно начинаю сопоставлять с тем, что сам по этому поводу знаю. Одновременно я продолжаю внимать дальнейшему ходу мыслей собеседника, что-то уже упуская, что-то понимая по-своему.

Второе. При сопоставлении процесс осмысления частей по внутренней работе, производимой мною, есть то же сопоставление, в котором рассудок производит членение (анализ), сравнение с уже известным мне, проверку на логичность, обоснованность и прочие формально-рассудочные операции.

При слушании процесс осмысления целого — это уже не логические операции, это уже проживание. Я выхожу из кинотеатра и долгое время живу фильмом. Нет анализа, нет соотнесения, нет рассудочного размышления. Происходит во мне что-то большее, которое включает в себя и то, и другое, и третье, но не ограничивается ими. Больше того, оно даже в основе своей не просто сумма этих проявлений работы сознания, это нечто совершенно иное. Здесь и переживание, и размышление, и сокровенное предчувствие разворачивается во мне не как объект моего исследования, а как я сам. Именно поэтому проживание есть изменение меня самого, есть становление меня другим. Я не просто начинаю понимать, не просто себя сознавать, а реально и очень конкретно становлюсь другим, таким, который в жизни будет поступать так, а не иначе, потому что иначе поступать не может.

В одной колонии для несовершеннолетних преступников было проведено собеседование с подростками. Картина, которая при этом открылась, была парадоксальной. Оказалось, все колонисты знают, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Нашлись среди них и такие, которые могли не только дать определение «плохому и хорошему», но и развернуто доказать преимущество хорошего над плохим. Во время доказательства подростки увлекались, начинали говорить пристрастно и горячо. Вопрос «Почему же в реальных поступках, из-за которых вы попали в колонию, вы оказались не «хорошими», а «плохими»?« — заставал их врасплох. Они терялись, и в большинстве своем не находили что ответить.

Подобная картина открылась и в целом ряде воскресных школ и православных гимназий.

Причина чаще всего была в одном: «хорошее» не было ими прожито. Рассудочное осмысление — это они прошли. Проживания не было. А вернее, то, что было проживанием, по содержанию было как раз «плохим». Я знаю детей, которые после просмотра фильма «Трактир на Пятницкой» долго жили впечатлениями от ловкости воровства, которую показал главный герой фильма Яшка. Захваченные сильным впечатлением, дети настолько активно жили фильмом, что неоднократно попадались на «живой краже», т.е. краже прямо из кармана или сумки. Все остальные содержательные моменты фильма были ими просто не поняты. Вопрос «В чем смысл фильма?» ставил их в тупик. Вероятно, поэтому некоторые из них даже не помнили, чем фильм закончился. Один мальчик ради этого сильного для него момента фильма смотрел его девять раз, каждый раз приходя в восторг от ловкости кражи.

Из сказанного легко заключить, что слушание другого человека всегда выливается в глубокое проживание, которое отражается на всех поступках человека. В отличие от этого, сопоставление, при всей видимости слушания собеседника, только утверждает меня в том, что уже есть во мне. Здесь развитие вымещается самоутверждением.

Наконец, третье различие. Оно заключается в длительности осмысления. При сопоставлении осмысление частей может продолжаться час, день, неделю, максимум месяц. Воспринятое анализируется, делаются выводы и на этом ставится точка. Часто же сопоставление прекращается сразу, как только мы заканчиваем разговор с собеседником. Нам будто бы нет необходимости осмысливать то, что мы уже «осмыслили» в ходе самой беседы. Поэтому нередко мы вообще забываем содержание нашего разговора, либо сразу после завершения его, либо спустя некоторое время. А может быть иногда нам нет дела не столько до разговора, сколько до самого собеседника?

Совершенно иначе обстоит дело там, где есть слушание. Здесь осмысление целого пределов во времени не знает. Услышанное целое — это всегда переживание встречи с человеком, открывающее в нем, ему и мне незнакомое. Открывающее лишь потому, что это незнакомое созидается в процессе самой встречи. Переживание новизны — это по сути переживание сокровенной способности человека — движения творчества в общении. Именно последнее и остается в человеке на всю жизнь как вечный источник открытого и развернутого, обращенного к другому общения. Остается не как воспоминание, но как действительное движение души, творящей каждую новую встречу. Потому что целое само по себе пределов не имеет.

Иногда бывает, что двое после длительного тесного общения вдруг разъезжаются в разные города или просто перестают встречаться. Поссорились ли, обстоятельства ли жизни так сложились. Разное случается. Проходят месяцы, годы и… странное дело — впечатление о человеке, которого долго не видишь, меняется. Словно в озарении высвечиваются в памяти все новые и новые грани его образа. Раньше я их не только не видел, но и не подозревал их присутствие. Теперь на расстоянии вижу. Иногда перемена моего видения человека бывает столь сильной, что с какого-то времени я начинаю искать с ним встречи. Искать встречи с новым, другим для меня человеком, не с тем, с кем я поссорился год или два назад.

Подобное же, но в виде мгновенного перерождения, происходит с нами в ту минуту, когда мы слышим известие о смерти близкого нам человека. В такие моменты каждый раз заново понимаешь, что целое бесконечно, что проживание целого пределов не знает.

"Этим оканчивается обзор того, — пишет св. Феофан Затворник, — как должно держать себя христианину, как члену тела Христова, в союзе со всеми составляющими сие тело, на небе ли они, или на земле. Помнить только постоянно должно, что забота о сем союзе должна быть не ради его, а ради главной цели христианской деятельности – Богообщения в Господе Иисусе Христе; потому что и сама Святая Церковь, и как дом спасения, и как общество спасаемых, существует ради сего единого и потолику истиною является, поколику осуществляет сие единое. Как в живом теле все члены, состоя в живом союзе между собою, пребывают соединенными и с головою — и даже потому живут союзно, что соединены с головою; так в теле Христовом все христиане прочно соединены между собою бывают только тогда, когда преискренне соединены с Господом. О сем молился и Господь: да вси едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в Нас едино будут (Иоанн,17,21). Христианская любовь есть прямая дщерь христианского благочестия и другого происхождения не имеет. Не дела одни спасают, а дух, приводящий в движение все дела. Дух же христианский происходит от Бога через Господа Иисуса Христа во Святой Церкви. Все, что теперь видится в христианстве, так сцеплено между собою, как звенья одной цепи".

СПОСОБ РАБОТЫ

Вот небольшой прием, который позволит многое увидеть в себе. Там, где будет действительное стремление прийти к глубокому человеческому уровню общения, он позволит снять внутренние преграды на пути его достижения.

Для начала нужно выбрать один день в неделю или определенный час в течение каждого дня, и на всем протяжении выбранного времени соблюдать следующее правило.

Выслушав слова собеседника, отвечать ему, выдержав десять секунд молчания. В это время можно произнести про себя Иисусову молитву, можно просто помолчать. Это значит, после каждой реплики человека, с которым я разговариваю, независимо от того, из десяти или из одной фразы будет состоять его речь, я могу говорить лишь тогда, когда выдержу десятисекундную паузу. Как бы мне не хотелось немедленно парировать сказанное собеседником, я остаюсь верен правилу. Даже в том случае, если мне при таких условиях придется промолчать весь разговор, потому что собеседник ни разу не замолкнет более, чем на десять секунд.

Прием этот, при всей его внешней простоте, обладает большой внутренней силой. Много бессознательного откроется. Многое станет предметом Исповеди и Покаяния. Продолжительность работы с этим приемом зависит от желания человека. Если не удается работать с ним три года, работайте год. Не удается работать год, живите с ним хотя бы полгода. А если и это не получается, тогда уж как выйдет.

Важно только помнить одно условие. Любой прием или правило теряет основную долю своей прорабатывающей силы, если он отрывается от своего содержания — главного смысла, ради чего он применяется. Десятисекундная пауза без веры и без внутреннего стремления к человеку, без желания понять его состояние души, без соучастия ему, превратится в свою противоположность — перейдет в черствое наблюдение себя и другого и установит в супружеских отношениях атмосферу бессердечия.

Не в правиле дело — в устремленности к Заповедям Божиим и в желании Его воли.

Притча о двух деревьях

Как-то упало два семени в землю. Выросли из них два дерева. Одно было с широкой кроной, мягкой и богатой листвой. Всей поверхностью каждого листа своего купалось оно в лучах солнца. Незаметно для всех наполнялось его живительной энергией и раздавалось вширь. Каждому путнику давало оно прохладу. Каждому отчаявшемуся дарило радость и красоту своего цветения. Каждому жаждущему и голодному приносило сочные плоды свои.

Другое дерево вершиной своей устремилось к солнцу. Каждым тонким листочком узкой кроны своей жадно вбирало оно льющийся свет. Тень под деревом была длинной и немощной. Редкие цветы необыкновенной и строгой красоты прятались в листве, а плоды были столь высоко, что даже птицам не удавалось подняться к ним. Гордо, в холодном мерцании сверкающей листвы своей стояло оно над землей.

Люди приходили к этим двум деревьям и дивились. Оба дерева устремлены к свету, но устремленность разная. Оба дерева дали крону, но кроны разные. Оба дерева принесли цветы и плоды, но по-разному. Почему так?

А однажды, произошло землетрясение, разверзлась гигантской трещиной земля и люди увидели корни деревьев. Ветвистые, белые, розданные вширь и вглубь, переплетенные со множеством корней трав, кустов, грибов, крепко держались в земле корни первого. Черные, черствые, вертикально уходящие в глубину прямым столбом, обнажились полностью корни второго дерева.

Поняли тогда люди, откуда разница в свойствах первого и второго деревьев.

Вздрогнула второй раз земля и сомкнулась трещина, поглотив второе дерево. Не удержалось оно.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Работа по сознанию своих состояний невозможна без испытания себя. Поэтому ниже предлагаются упражнения, которые позволяют начать такой труд. Где могут быть применены эти упражнения? Там, где явственно схвачено в себе одно из приведенных здесь состояний или настроений сердца. В этот момент важно остановиться, т. е. прекратить все внешние действия, и вслушаться в свое внутреннее состояние. Пока оно продолжается, нужно наблюдать, что происходит во мне. Тогда в поэтапном наблюдении — от вопроса к вопросу — будут подняты неосознаваемые скрытые движения страстной души. Если такое сознание себя вскроет первопричины поведения, движение страсти ослабнет. Покаянием и Исповедью изгладится совсем.

Иногда в момент переживания состояния не удается справиться с собой, остановка и наблюдение не получаются. Тогда самонаблюдение нужно сделать спустя некоторое время, по памяти, воспроизводя всю гамму переживаний пройденной ситуации.

Особенно важно дать действительный ответ на вопрос упражнения. Не бежать от вопроса к вопросу, не торопиться. Вскрывать все слои своего сознания от рассудочного уровня до уровня душевных движений.

Упражнение 1

Ближний провинился. Во мне обида — острое желание, чтобы другой признал свою вину, уговорил меня, утешил и эту мою обиду снял. Чувствую — даже не смотрит в мою сторону, чувствую даже не хочет что-то сделать в отношении меня. Начинаю метаться. Ищу, как ощутимее дать ему понять мою обиженность; надуваюсь и молчу — не помогает, пишу лютую записку и ложусь, отвернувшись к стене, тоже не помогает, вскакиваю, хватаюсь за посуду и гремлю ею, наконец, выбегаю из дома, хлопнув дверью — не могу я тут оставаться!

Вопрос 1. Почему суечусь, но не сознаю свое состояние? Почему не остановлюсь и не попытаюсь разобраться, что работает во мне?

Вопрос 2. Моя обида, — что это? Мудрое желание, чтобы он сам(а) увидел(а) причиненную мне боль или это требование, предъявляемое к нему (ней), а, значит, раздражение, нарастающая неприязнь, отторжение и желание закрыться от общения с ним (ней)? Требование, притязание, или попечение о нем? Если последнее — то где смирение, где мудрое, а, значит, спокойное наблюдение ситуации и готовность прийти к нему на помощь? Возможно, даже при том, что он виноват. Где желание «носить бремена друг друга»?

Вопрос 3. Я все больше закрываюсь или все больше готов(а) помочь ему? Погружаюсь в свои состояния или верою открываюсь навстречу к нему? Верю, доверяю ближнему или только себя люблю?

Контрольный вопрос. Действительно ли я задаю себе эти вопросы или просто читаю текст?

Упражнение 2

Вижу плохие действия ближнего. Во мне разворачивается движение глубокого осуждения.

Вопрос себе. Почему не движение милосердия?

Контрольный вопрос. Читая задание упражнения, вспомнил ли я состояние, о котором говорится или прочел о нем, как читаю в художественной литературе о настроениях героев?

Упражнение 3

Осознаю: ору.

Вопрос себе. Зачем ору?

Контрольный вопрос. Отвечаю ли я на эти вопросы или только вчитываюсь в них?

О ЧТЕНИИ

Есть два способа чтения. Первый способ — книга читается подряд, без перерывов. Узнается что-то новое, а что-то, давно известное, подтверждается. Какие-то отдельные части книги наталкивают на размышления, другие не замечаются. В конечном счете, поглощается определенный объем информации. С этой информацией мысленно еще в процессе чтения я делаю самое разное; анализирую, разбиваю на части, сравниваю и сопоставляю с разными другими теориями и представлениями, с собственными, в том числе. Что-то я тут же принимаю, что-то отметаю, против отдельных частей у меня возникает раздражение, а в ряде мест это раздражение перерастает в неприязнь к самому автору. В дальнейшем с воспринятой таким образом информацией происходит также разное. Я ее могу запросто передать другим, могу обменяться ею, могу утвердиться с помощью этой информации — в своей семье, в кругу друзей и сотрудников по работе. Разве не приятно видеть их полуоткрытые рты и слушающие лица? Не ради ли такого удовольствия от произведенного мною эффекта я так много читаю и так много слушаю других. Воспринятая таким образом информация, схвачена больше моей памятью, чем мною самим, она отторгнута от меня и содержится во мне лишь как знание, но не как опыт. Потому я и могу обращаться с этим знанием так, как мне хочется.

"Невозможно заслужить дар истинного знания, — говорит авва Нестерой, — тому, кто с намерением приобресть людскую похвалу, занимается чтением. Ибо кто побежден этою страстью, тот необходимо будет связан и другими страстями".

В другом случае, в прочитанном я с чем-то согласен. Прочитанное утверждает меня. Чувство уверенности и утвержденности рождается и усиливается во время чтения. Я на этом стою, это мое кредо, мое основание — это звучит во мне твердо. Невольно вспоминаются слова Максима Горького: «Человек – это звучит гордо». Или слова святителя Феофана Затворника: «Ты говоришь – я христианин, и успокаиваешься на этом. Вот первая лесть, которая отлагает тебя от заботы об укоренении в себе истинного христианства». В результате такого чтения, человек начинает надмеваться сам в себе воспринятым знанием. «В таком чтении, — говорит святитель Игнатий Брянчанинов, — будешь наполняться мыслями, неисполнимыми самым делом, возбуждающими бесплодную деятельность только в воображении и желании; дела благочестия, приличествующие твоему образу жизни, будут ускользать из рук твоих». При таком чтении будешь наполняться знанием, которое надмевает и не будешь обретать знания, которое просвещает. «Потому, — говорит авва Нестерой, — со всею осторожностью избегай, чтобы у тебя чрез упражнение в чтении, вместо света знания… не произошли качества, ведущие к погибели, от суетной гордости».[16]

Другой способ чтения связан с внутренним проживанием прочитанного, не рациональным осмыслением только, а проживанием. Тогда в процессе чтения все больше начинает присутствовать момент общения с автором, а само чтение становится уже встречей с ним. Как это понимать?

Книжное слово есть всего лишь застывший символ, в котором отображается устремление души человека или движение воспринятого им мира. Мы говорим: «становится». Чтобы понять это слово, нужно развернуть или начать разворачивать в себе-слушателе то движение, которое символизировано этим словом. Для одних людей это будет движение, сделанное человеком, встающим с пола на табурет: становится на табурет. Для других это будет изменение качества, например, цвет солнца — становится из желтого красным. Для третьих слово это развернет движение развития и изменения — становится человеком, либо в смысле перемены от худшего к лучшему, либо в смысле гордости, возвеличивания над собой или возвеличивания над людьми.

Слово, которое не рождает в слушателе движения, будет не понятно ему. С другой стороны, движение, которое разворачивается в человеке, может иметь разный характер.

Когда мы читаем книгу или слушаем речь, в нас возникает движение двоякого рода — либо как движение отдельного от меня предмета, либо как движение меня самого. Слово «преобразование», отнесенное к человеку, в первом случае, развернется во мне в виде преобразования человека вообще или отобразит действительно совершившееся во мне преобразование меня самого. Во втором случае слово "преобразование" превратится для меня в действительное мое изменение. В первом случае произойдет информативное понимание слова. Во втором — его проживание. В первом случае будет чтение, во втором — встреча.

Если же человек выбирает последнее — встречу, тогда чтение для него становится напряженной жизнью. Нет, это не проживание жизни тех, о ком он читает, это не вовлеченность в сюжетное движение, предлагаемое книгой, и не сорадование героям, не соучастие, в них, что сплошь и рядом происходит при чтении художественной литературы. Это другое: в человеке рождается собственное движение, движение самого человека. Читаемое в книге является всего лишь толчком к действительному преобразованию, изменению. В таких случаях им переживается не сорадость победному исходу сюжетного действия или прочитанного содержания, а радость открытия себя, обретения в себе того, о чем он прочитал. Не сопереживание горю и мукам героев, а потрясение, отнесенное к действительности собственных поступков и своих отношений с людьми, которые произошли или происходят в данное время в его настоящей жизни. Происходящее в книге связанно с жизненным опытом героев или автора книги. Происходящее в человеке, читающем книгу, связано только с ним самим. Это его собственная жизнь начинает биться рядом с сюжетным движением или рядом с содержанием. При таком чтении-проживании, чтении-встрече, читать залпом невозможно. Если читать залпом и много, очень скоро обнаруживается, что проживание себя превращается в сопереживание описанным в книге ситуациям или содержанию. А это значит, что чтение-преображение перешло в информативное чтение и потеряло свой настоящий смысл. Поэтому чтение-встреча всегда непродолжительно и прочитываются при этом небольшие объемы, но, благодаря проживанию прочитанного, достигается сокровенная глубина и затрагиваются тончайшие уровни человеческого сознания.

Совсем иное происходит в сопереживании, когда мы можем прочесть за один день книгу в триста-четыреста страниц. С упоением, забыв об окружающих, пройти вместе с героями книги или с автором множество ситуаций: взлетов, падений, множество ярких и важных мыслей, и, в конечном итоге, достичь благополучного конца. Отложив книгу, долгое время после этого мы будем испытывать состояние удовлетворения от пережитой напряженности жизни. Увы, жизни не своей, а чужой. Своя при этом часто остается без каких-либо изменений. Только что испытав потрясение от лживого поступка одного из героев книги, я могу встретиться с близким мне человеком и солгать ему, не почувствовав ни малейшего смущения.

Как часто мы наблюдаем людей, плачущих во время просмотра фильма. Но закончился фильм, люди принялись за свои обычные дела, а душевности, сочувствия окружающим и близким не прибавилось. Да и не могло прибавиться. Потому что во время фильма происходит в человеке, в его эмоциях сопереживание героям, но не деятельное сострадание им. Сострадание может быть пережито лишь в реальной ситуации, не в фильме, и лишь с реальными людьми, как действительный отклик на боль другого. Правда, оно может возникнуть и во время фильма. Произойдет это в тот момент, когда события, происходящие на экране, всколыхнут в человеке его собственную ситуацию жизни и, отключаясь от фильма, он заживет ею.

Кто-то заплакал во время концерта симфонической музыки.

— Что с тобой?

— Да так вспомнила…

Кто-то, прочитав едва ли треть книги, оставил ее в сторону и ринулся завершать приостановленную работу или начал практически исполнять прочитанное в книге.

— Ты дочитал?

— Не мешайте. Главное сейчас здесь.

Включить движение преображения в самом человеке — в этом и заключается великое назначение всякой встречи, будь то книга, фильм, или просто другой человек.

Поэтому любое чтение может происходить двумя способами — как чтение и как встреча. Если читатель выберет последнее, тогда и данную книгу нужно будет читать не спеша. Действительное преображение, изменение требует времени.

"Знание способа, — говорит авва Нестерой, — бывает двоякое: первое практическое, т.е. деятельное, которое относится к исправлению нравов и очищению от пороков, второе теоретическое, которое состоит в созерцании и познании сокровеннейших истин. Кто желает достигнуть последнего, тому необходимо со всем усердием и силою сначала приобресть деятельное знание. Ибо эта практика и без теории может быть приобретена, а созерцательное без практического знания вовсе не может быть приобретено". Поэтому при чтении настоящей книги ради упражнения или первого практического действия мы рекомендуем минимальный промежуток между чтением отдельных глав — одну неделю.

Возможно ли выдержать такой ритм? Возможно, если условие, поставленное здесь, принять как еще один способ работы над собой.

Интересен один факт. Там, где происходит постоянная работа над сознанием своих поступков, человек однажды начинает замечать, что чтение книг, то есть поглощение информации, сокращается и, в конечном итоге, наступает период, когда книги не открываются совсем. Богатейший материал для сознания себя начинает приносить ему повседневная жизнь. С этого времени с человеком происходит нечто удивительное. Не с помощью учебников, книг, теоретических монографий, но сам, через внутреннее открытие, через совершающееся в себе озарение, он начинает постигать скрытые смыслы происходящих вокруг явлений. Неожиданно для него приоткрывается значения многих слов. По-иному начинает он видеть поступки людей. Многие законы физики, химии, математики и биологии, которые воспринимались им раньше абстрактно, т.е. вне реальных жизненных процессов, вдруг наполняются конкретным содержанием — он начинает видеть их проявления в окружающем его мире. То же начинает происходить и с церковным знанием. Знание абстрактное становится действительным знанием, т.е. знанием живым.

Проходит время, и постепенно начинает возвращаться к человеку потребность в книгах. Но удивительно, чтение для него теперь включает и процесс преображения, его собственного развития. Раньше содержание книги захватывало его целиком, и полностью увлекало, уводило в другие миры, в другие судьбы, в другое время, в мечтательное рассуждение, в воображение. Теперь оно не только не уводит его из реальной жизненной ситуации, но, напротив, обостряет, усиливает восприятие действительно происходящего в нем, с ним и вокруг него, актуализирует то, что воспринимается им еще смутно, заставляет более быстрыми темпами пройти процесс сознания той или другой собственной ситуации. В итоге, чтение становится тонким и ненавязчивым помощником жизненного преобразования человека.

Тогда внутренней потребностью, влекущей к книге, становится для него не сам сюжет книги, не сами знания, содержащиеся в ней, и, тем более, не фабула описанных событий, но тот толчок смысловой или эмоциональной переоценки себя, которую получает он из нее для собственного дальнейшего движения. Без этого толчка он чувствует, что происходит вращение на месте. Тогда иной раз достаточно прочесть две страницы текста, чтобы это запустило интенсивный процесс осмысления-проживания. Дело не в том, чтобы прочесть немедленно всю книгу, дело в том, чтобы не потерять при этом чувство собственного преображения.

Так, говоря о том, как надо читать Евангелие, святитель Игнатий Брянчанинов называет его “книгой жизни“, и говорит, что “Надо читать ее жизнию. Научайся из Евангелия вере, что Господь, исцеливший больных, исцелит и тебя, если ты будешь прилежно умолять Его о исцелении твоем: «На кого воззрю, токмо на кроткого и молчаливого и трепещущего словес Моих» (Ис. 66, 2), — говорит Господь. Таков будь относительно Евангелия и присутствующего в нем Господа. Для того, кто не решается на самоотвержение, закрыто Евангелие: он читает букву; но слово жизни, как Дух, остается для него непроницаемою завесою. Что пользы, когда человек смотрит (на книгу) телесными очами, общими у него с животными, а ничего не видит очами души – умом и сердцем? И ныне многие ежедневно читают Евангелие, и вместе, никогда не читали его, вовсе не знают его. «Дондеже свет имате, — Евангелие, в котором сокровен Христос — веруйте во свет, да сынове света – Христа – будете» (Ин. 12, 36)».

А, говоря о чтении святых отцов, святитель пишет: «Отныне поступи в общение с ними. Нет ближе знакомства, нет теснее связи, как связь единством мыслей, единством чувствований, единством цели. Сначала более занимайся чтением святых отцов. Когда же они научат тебя читать Евангелие: тогда уже преимущественно читай Евангелие. Многие, отвергшие безумно, кичливо святых отцов, приступившие непосредственно, с слепою дерзостью с нечистым умом и сердцем к Евангелию, впали в гибельное заблуждение. Их отвергло Евангелие: оно допускает к себе одних смиренных».

«Итак, — говорит авва Нестерой, — занимаясь чтением с прилежанием, какое, думаю, вы имеете со всем усердием, спешите сначала вполне приобресть деятельное, т.е. нравственное познание. Ибо без этого нельзя приобресть теоретической чистоты, которую только те, которые не от слов других учителей, а от добрых своих дел усовершились, после многих употребленных трудов уже как бы в награду приобретают. Ибо приобретающие разумение не размышлением о законе, а от плодов дел, с псаломописцем воспевают: от заповедей твоих разумех (Пс. 118, 104). Итак, прежде всего старайтесь наложить на свои уста совершенное молчание, чтобы от суетного возношения не сделалось бесполезным усердие в чтении. Это есть первый шаг к деятельной науке (жизни)».

Здесь мы подошли еще к одному тонкому моменту, который связан со способностью человека отождествляться с привлекательной для него идеей. Например, идея добра, идея помощи людям, идея служения своему народу и всему человечеству. Идеи эти многогранны, значительны по содержанию и несут в себе глубокие, всепроникающие смыслы. Постижение этой глубины и многогранности может захватить человека, увлечь переживаниями открытий, дать ощущение проникновения в суть явлений и при всем этом увести его от действительного становления в себе доброты к людям. Человек будет много читать, знакомиться с интересными людьми, будет много говорить и рассказывать сам, горячо и страстно защищать главные постулаты идеи и не замечать того, что происходит в его собственной семье, в каком состоянии, в какой нужде и в ожидании какой заботы находятся близкие ему люди. Он может ринуться в служение идеи помогать другим, всем вокруг, оставив на произвол судьбы мать, сестру, жену или мужа, своих детей.

Такой человек по содержанию идеи может знать все, более того, иметь в своей библиотеке все книги, какие только можно достать, купить, приобрести по близкому к ней содержанию. Но стоит начать с этим человеком тесное общение, как с первых же слов в разговоре почувствуется тонкая жесткость обращения, твердость и незыблемость формулировок, внутренняя устойчивость его самоощущения, граничащая с самоуверенностью.

Тогда возникает вопрос: Куда же девалось все обретенное знание, знание, из которого должно вытекать совсем другое?

Никуда не девалось. Оно стало знанием рассудочным, логическим, информативным. Человек знает все, но в действиях своих сам не есть это знание. К сожалению, мы часто идем по пути расширения знаний, но расширение сознания не происходит.

Сознание — это знание, которое превратилось в поступок.

Такое превращение возможно только через проживание знаний. Одного обретения любой суммы информации здесь, увы, недостаточно и поэтому, расширение сознания человека это всегда его личное преображение, т.е. действительное движение, действительное становление его другим. Не в речах, но в поступках.

«Спеши, — говорит авва Нестерой, — лучше к выполнению прочитанных знаний, нежели к научению ими других. Ибо от этого учительства происходит гибельное тщеславие», т.е. необоснованное отождествление знания с собою, будто бы ты уже и есть это знание.

Отсюда чтение всякой книги неизбежно и для многих бессознательно предваряется вопросом: «Ради чего я прикасаюсь к ней?« В зависимости от решения этого вопроса и выбирается один из способов чтения — сопереживание фабуле книги или проживание себя, т.е. встреча еще и с собой.

Глава третья. БЕРЕЖНОСТЬ

Давно стало привычным полагать, что в семье люди знают друг о друге все. Во всяком случае, много больше, чем кто-либо со стороны. Однако, если внимательно приглядеться, обнаружится немало супругов, которые о внутренней жизни друг друга наслышаны, может быть, чуть больше, чем о жизни сотрудников по работе. В этом "чуть больше" содержится дополнительная информация преимущественно о внешних действиях другого — где был, с кем встречался, что делал дома и вне дома. Но настроение, внутреннее состояние близкого человека, душевное отношение к происходящему оказывается нередко малоизвестным. Даже, порой, о друге или подруге мы знаем больше, чем о собственном муже или жене. Почему так? Почему именно в близком нам человеке мы видим меньше привлекательного, больше привычного, больше обычного, чем особенного? Хотя в период влюбленности и начального периода супружеской жизни все было как раз наоборот. Что же происходит с человеком, когда он переходит от нежной преданности другому к восприятию обыденности другого, а затем к раздражительности, иногда грубой неприязни и даже ненависти к нему?

В первые дни недели после свадьбы, пожалуй, нет большей радости, чем общение друг с другом. Но со временем восторг проходит, начинаются будни, и в них однажды кто-то из супругов натыкается на колкую насмешку другого.

Все было, как и день назад. Искренне пересказывала свои впечатления или переживания какого-то эпизода жизни. И вдруг — в ответ насмешливая фраза. Она не сразу замечается, потому что не ждешь ее, потому что не веришь в насмешливое настроение другого. А он повторяет насмешку и тогда каким-то внутренним чувством улавливается смысл его слов. Растерянность на мгновение врывается в душу, но тут же сминается ответной улыбкой.

— Нет, ты послушай. Это действительно было и я действительно это так чувствую.

Другой слушает, а в конце бросает небрежно:

— Да ну, чепуха все это. Глупые фантазии. Ты лучше почитай, что об этом в книжке написано.

Только теперь, после этих суровых слов, приходит понимание, что рассказанное не принято, не услышано и отвергнуто. В разное время переживается при этом разное. Неожиданное сомнение в себе, глубокая растерянность, обида и боль, либо желание повторить рассказ, настоять на своем, убедить, доказать. А иной раз просто опускаются руки и возникает тупое отчаяние, глубокое чувство одиночества и тоски. Тогда страшным движением поднимается со дна души опустошающее чувство безнадежности, желание прекратить общение, развестись и освободиться от необходимости быть рядом.

Болезнь общения начинает развиваться задолго до наступления такого момента. С какого-то времени супруги начинают все больше и больше закрываться каждый в себе, и все меньше посвящают друг друга в тайны своих переживаний. Крутится быт, чередуются магазин, работа, посещение храма, дом, приходят друзья, сами ходят в гости, бегут между ними какие-то слова, фразы, простые или напряженные, требующие немедленного ответа, или остающиеся безответными… А рядом с этим в душе появляется и растет пустота, и скука, и обреченность.

Если же внимательно присмотреться ко всему происходящему и к тому, что уже было в жизни семьи, обнаружатся те моменты, с которых началось действие разрушения. Именно началось, потому что был же период светлый, легкий и наполненный внутренней жизнью. Было откровенное общение. Окрыляющее, рождающее уверенность в себе и в другом, пронизанное атмосферой созидания, взаимопомощи и глубокой симпатии друг другу. Было до тех пор, пока не родилось однажды в ком-то из супругов пренебрежительное, угнетающее отношение к другому. Тот, к кому направлено оно, легко его улавливает и всегда приходит в состояние слабого или сильного смятения. Каждому человеку задолго до заключения брака пришлось пережить это состояние в своей жизни не один раз. Но от других…

Происходит это, когда однажды, например, в кругу друзей начинаешь о чем-то рассказывать. Говорится легко, свободно, уверенно. И вдруг видишь на чьих-то губах ироничную улыбку, кто-то склонился к другому и что-то с усмешкой шепнул ему на ухо, третий стал отвлекаться…

Как будто холодком пахнуло, и где-то в груди засуетился гаснущий огонек. Стали теряться слова, пошли на нет интонации. Изо всех сил пытаешься удержать нить рассказа, дать живые струйки в голосе, но реплика одного из слушателей, словно ножом, отсекает все, и тогда сконфуженный, сворачивая фразы на бормотание, заканчиваешь свой монолог, а потом не знаешь, что делать с собой, куда девать руки и куда деваться самому.

В таких событиях открывается глубокая зависимость от мнения окружающих людей. Человек сочетается с духом мира и чаяния этого духа принимает за свои чаяния, переживает по поводу их. В таком случае опыт каждого неудачного общения рождает осторожность при следующих встречах с незнакомыми людьми, при входе в новую компанию, в чужую квартиру. В отдельных случаях человек становится замкнутым. Он глубоко переживает свою, однажды обнаруженную, несостоятельность в умении вести разговор. Убегая от людей, он всей душою в мечтах и грезах тянется к ним. Но каждый раз, едва начинается беседа, он привычно сворачивается, умолкает и, не знает, безмолвствуя, как выйти из этого и что делать с собой. В наиболее трудных случаях эти переживания ведут к неврозам, головным болям, к скованности и неуклюжести внешних движений, эмоциональной сухости и душевной закрытости человека.

Такая ранимость и уязвимость человека могут происходить по двум причинам — слабости духа, такого легко ранить, и вторая причина – самолюбие, которое, если его задеть, уязвляется.

В тоже время, в состоянии влюбленности все страхи и зажимы исчезают, как туман. Словно разрывается паутина, сдерживающая бутон, и цветок раскрывается легко и свободно.

В этом состоянии сразу после свадьбы влюбленные находятся все дни своего медового месяца и какое-то время после. А затем… Затем появляется низводящее угнетающее отношение одного из супругов. Оно скоро восстанавливает в другом прошлый опыт его неудач в проявлении себя. Приходит страх, что в другом возникнет осуждение и неприязнь. Появляется сдержанность эмоциональная, словесная, поведенческая. Общение становится привычным и все реже выходит за границы каких-то устоявшихся тем и уже проверенных действий. Оно принимает черты приноровленности друг к другу. Фразы становятся краткими и больше по делу. Эмоциональное состояние склоняется больше к сосредоточенности на себе — своих делах, своих чувствах, чаще бывает озабоченным, чем просветленным. Даже появляются иногда минуты, когда супруги начинают чувствовать себя по отношению друг к другу так, как чувствуют себя люди в транспорте. Если прислушаться к лексикону, то можно обнаружить четкую тенденцию к обеднению словарного запаса.

Такой период почти в каждой вновь образующейся семье возникает неизбежно. Возникает он как временный, как состояние перехода от одних отношений к другим, как расплавление прежнего, поверхностного, и движение к действительно глубокому, пронизывающему все бытовые ситуации, взаимодополняющему общению. Продолжительность этого периода у каждой пары — своя, она всегда зависит от самих супругов, от их готовности созидать семью, от того, насколько терпеливы они к негативным проявлениям друг друга, знают или не ведают об ожидающих их трудностях, умеют или еще не научились эти трудности преодолевать.

Как важно в это трудное время не потерять, не растратить в мелких ссорах, взаимовдохновляющую устремленность друг к другу. Необходимо направить удивительную силу симпатии к другому на поддержание в себе способность правильно понимать происходящее, укрепиться в чистоте отношения, научиться сознавать и отлагать в себе все разрушительные движения.

Они начинаются после того, как зацепишься за слова или тон другого, или за его несогласие или неумение, хуже того — нежелание что-либо делать. Но в действии "зацепишься" есть два момента. Одни – за что зацепишься, другой – чем зацепишься. И то, и другое требует от супругов ему сообразного с ним обращения. С предметом, за который зацепился, обращение одно, а с тем, чем зацепился, обращение другое. Так, сохраняя любовь, расположение, слово, например, можно уточнить, тон можно не заметить, с несогласием разобраться одною только рассудительностью, нежелание можно потерпеть, упросить, убедить, или же вымолить ближнего из его нежелания.

Много труднее обращение с тем, чем мы цепляемся друг за друга. Здесь может быть и задетое самолюбие, и чувство несправедливости, и уязвленная самонадеянность, и праздная безответственность, и простая лень, и беспечность, и гордость, и упрямство. Все это уже приживлено к душе настолько, что человек не отдает себе в этом отчета, просто живет им. К этому он имеет наработанные и не сознаваемые механизмы самозащиты, внутренней обороны – такие, как самооправдание, самоуверенность, своенравие, при котором свой нрав милее, своя правда дороже, свой способ жизни привычнее, да и не замечаешь всего этого за собой – в другом это проще увидеть, а вот в себе…

С обретением церковной жизни человек начинает труд покаяния. Многое меняется в нем, но черты его безнравия, которые коренятся глубоко в душе, изъять из его характера долго не удается ни ему самому, ни супругу. Это может длиться и пять, и десять лет, и больше.

Привычка к низводящему или угнетающему отношению друг ко другу — одно из первых препятствий на пути созидания настоящего общения в семье. Форм низведения очень много. Каждый может обнаружить в себе целый арсенал этих средств наступления, которые используются им в беседе с другим человеком. Человек не замечает за собой этих реакций. Просто в эти минуты он всем собою проявляет низведение другого.

Играет на губах усмешка, либо губы сложились в недоверчивую складку, или презрительно отвисли в уголках. Идет разговор, но потускнел взгляд другого, глаза начали искать развлечений: то в видах за окном, то в картине на стене, то руки потянулись за газетой или книгой и человек, слушая и кивая головой, одновременно стал просматривать текст. На лице появилось выражение скуки или иронии, отрешенность, брезгливость. В уме мелькнула едкая фраза, критикующий комментарий, и то, и другое сразу же было брошено собеседнику. Родилось забавное состояние насмешничества. Сами собой приходят слова, бьющие по другому. Если он смущается или начинает сердиться, чувство забавы усиливается, укрепляется внутренняя уверенность в своем превосходстве, шутки становятся все более ранящими и обидными, а состояние озорной веселости усиливается. В других случаях появляется прямая озлобленность, а желание прекратить монолог другого смешивается с нарастающим раздражением. Бросаются слова-предупреждения: "Глупость все это. Разве все это интересно?" Идут настойчивые попытки сменить тему, дважды, трижды произносятся слова, начинающие рассказ про другое. В конце концов, а в отдельных случаях и вовсе без таких предварительных попыток остановить собеседника, бросаются прямые фразы, цель которых — грубо обрезать и поставить супруга или супругу на "свое место".

Пожалуй, самое печальное заключается в том, что все эти внешние проявления низведения другого — не просто игра. Даже чувство забавы, легкой шутливости становится не безобидным, если это другого ранит, доставляет ему неловкость и боль, потому что в каждом таком эпизоде общения происходит разрушение двойное.

Первое работает в том, кто говорит. Вряд ли можно что-либо рассказывать и при этом не иметь внутренней веры, что вас будут слушать. В супружеских отношениях вера в другого пронизывает в человеке большее. Здесь ожидается не только настроение слушания, но и поддержка, забота со стороны другого. Нет страха в общении только потому, что один доверяет другому свои ошибки и свои неправильные представления, целиком полагаясь на бережность того, кто слушает. Не будут обрезаны колкими словами ошибочные мысли, но разобраны и совместно осмыслены. Чистота человеческих отношений всегда предполагает эту глубокую, сокровенную доверительность друг к другу. Где же, если не в супружеских отношениях, можно обрести ее?

Может быть, именно поэтому искренняя открытость другому не знает в себе требований или притязаний к слушателю быть бережным. Вместо этого человек живет в чувстве глубокой веры в другого и потому просто не ожидает, не подозревает и не думает о возможности какого-то бы то ни было подвоха со стороны супруга или супруги. Это чистое отношение, которое одно может быть уже фундаментом любого здания семьи, разрушается в каждом эпизоде низведения. Смущение, растерянность — это лишь поверхностные переживания процессов, происходящих в глубине души. Эти процессы накапливаются и могут долго не выходить в пласт проявленной, видимой реакции. Ни эмоционально, ни тем более рассудочно человек не может уловить эти первые трещинки в собственном отношении к другому. Пройдет время и по какому-то пустячному поводу он развернется в неуправляемом взрыве, наговорит много ненужных слов и совершит нелепые и никому не нужные действия. А потом, обессилев, почувствует пустоту, разрушенность всех надежд — чувство неверия.

«Муж да будет к жене своей ненадменен, не горд, но милосерд, щедр, желающий нравиться только жене своей, — говорят нам апостольские постановления» (1, 3). Святитель Иоанн Златоуст говорит: «видя себя любимою, жена бывает дружелюбна, а, встречая повиновение, муж бывает кроток. (Потому) любить есть дело мужей, а уступать – дело жен. Если каждый будет исполнять свой долг, то все будет крепко». И святой Григорий Богослов (IV век) в письме к жене градоправителя Олимпиаде пишет: «Его (мужа своего) одного люби, ему одному весели сердце, и тем более, чем нежнейшую к тебе (он) питает любовь; под узами единодушия сохраняй неразрывную привязанность. Родившись женщиною, не присвояй себе важности, свойственной мужчине, не величайся родом, не надмевайся ни одеждами, ни мудростью. Твоя мудрость — покоряться законам супружества, потому что узел брака все делает общим у жены с мужем.

Когда муж раздражен, уступи ему, а когда утомлен, помоги нежными словами и добрыми советами.

Сколько бы ни была ты раздражена, никогда не укоряй супруга в понесенном ущербе, потому что сам он лучшее для тебя приобретение.

Когда муж скорбит, поскорби с ним и ты несколько (сетование друзей служит приятным врачевством в печали), но вскоре потом, приняв светлое лицо, рассей грустные его мысли, потому что сетующему мужу самая надежная пристань – жена».

Какая же вера в другого должна быть в человеке, чтобы в условиях постоянного, большого или малого низведения со стороны мужа или жены сохранить внутреннюю уравновешенность и не испытывать минут отчаяния. Далеко не каждый несет в себе такую глубину чувства. А тот, кто не несет, обращается к своему жизненному спутнику за поддержкой. В нем ищет он опору, которая позволила бы сохранить в себе полноту этого чувства, дающего уверенность и твердость чувства себя в жизни.

Уничижение бьет по самому главному и самому тонкому в человеке, попадает в самые сокровенные переживания в нем, почему и причиняют ему самую глубокую боль. Тонко и незаметно для супругов внедряется оно в жизнь семьи. Незаметно, потому что в каждом повышении голоса любого из них явственно присутствует чувство, что именно таким отстаивается истина. Другой не прав! Я чувствую, всем собою ощущаю ошибочность его действий. Как же возможно пройти мимо? Непременно нужно об этом сказать.

Так возникают ежедневные, по крошечным поводам, недовольства друг другом. Но нет недовольства, которое в основе своей не было бы низведением. Проявленное в отношении к другому, оно действует так, как действуют капли, бесконечно падающие с потолка на темя человека. Эта чудовищная пытка, придуманная в древних тюрьмах, мало чем отличается от того, что при подобном отношении может происходить между супругами. Если под действием капель разрушается человеческая психика, под действием низводящих фраз, интонаций, жестов и действий разрушаются вера и доверие друг в друге.

Второе разрушение происходит в том, кто уничижает. Явное низведение выражается через слово. Каждое сказанное человеком слово не проходит для него бесследно, потому что нет слов, за которыми не скрывалось бы состояние человека, его отношение к предмету, о котором он говорит. Даже формальное выступление по бумажке на каком-нибудь собрании есть проживание уже присутствующего равнодушия, а вовсе не пустое проведение времени. Мы говорим: "Бессмысленно пролетело время", — и не замечаем при этом, что время без смысла не проходит. Оно всегда работает либо за человеческое в человеке, либо против человеческого в нем. И действительно, пролежав в постели лишние два-три часа, некоторые из нас на самом деле занимались культивированием в себе лени, проведя вечер в шумной попойке, мы разрушали в себе ценности духовные и утверждали возможность думать и действовать, пошло и легко, а, значит, безответственно обходиться с людьми и смотреть на жизнь, простояв на Богослужении, не слыша его содержания, не просто маялись, но упражнялись в беспечности и рассеянности и т.д. Каждое человеческое проявление всегда ложится либо в преобразование и развитие, либо в падение. Промежуточных состояний не бывает.

Низводящее отношение к другому несет в себе двойное действие. С одной стороны, своим внешним проявлением — усмешкой, рассеянным выражением лица, обидными замечаниями — оно бьет по собеседнику, а с другой — тем внутренним настроением, которое переживается в эти минуты самим насмешником, разрушает в нем отношение бережности к другому, разрушает тонкое, сокровенное чувство действительно любящего.

Блаженная Моника – мать блаженного Августина (V век), — имела мужа жестокого, развратного и своенравного. Когда подруги с удивлением спрашивали ее, как она достигает мира в семье, она им отвечала: "Когда я вижу, что муж мой сердит, только в душе молюсь Богу, чтобы возвратилась тишина в его сердце. И его вспыльчивость проходит сама собой, и я всегда спокойна. Подражайте мне, любезные подруги, и будете так же спокойны".

"Добродетельная, благочестивая и разумная жена скорее всех может образовать мужа и настроить его благочестиво, — говорит свт. Иоанн Златоуст. – Ни друзей, ни учителей, ни начальников не послушает он так, как свою супругу. Когда она увещевает и дает советы, это увещание доставляет ему и некоторое удовольствие, потому что он очень любит эту советницу. И можно указать много случаев, когда суровые и неукротимые мужья были смягчены таким образом. Жена участвует с мужем во всем, и в трапезе, и в рождении и воспитании детей, и в делах его, и интересах, и в весьма многом другом; она во всем ему предана и соединена с ним подобно тому, как тело с головою. И если она будет разумна, хозяйственна и старательна, если не будет злоязычна, злонравна, сварлива, расточительна, не будет искать суетных украшений и нарядов, но вместо этого будет искать скромности, целомудрия, доброты и кротости, единодушия и семейного согласия, то всех превзойдет во влиянии на мужа, и поступая так сама, и мужа своего сделает еще благонравнее и любезнее к себе".

Муж жену должен считать "первой, важнейшей и искреннейшей помощницей и советницей во всех своих делах… должен заботиться об умственном и нравственном совершенствовании жены, снисходительно и терпеливо недоброе очищая, доброе же насаждая. Неисправимое же в теле или нраве должен сносить великодушно и благочестно (не теряя к ней уважения). Но уж никак не позволять себе развратить ее своим небрежением и вольностью. Муж – убийца, если смиренная, кроткая и благочестивая жена становится у него рассеянною, своенравною, Бога не боящеюся".

"Мужья, — пишет Апостол Павел, — любите своих жен и не будьте к им суровы (Кол. 3, 19), обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни" (1 Петр. 3,7). Эти слова апостольские можно было бы заключить в нашей сегодняшней беседе в одно простое для нас наставление – быть бережными к женам. Но и женам быть бережными к мужьям. Что же оно означает – быть бережным?

Глубокими истоками чувство бережности связано с верой в другого и есть одно из главных проявлений любви. Иногда в представлениях людей оно предстает как боязнь прикосновения к хрупкому. На самом же деле ничего общего ни с какой боязнью, ни с каким страхом за другого оно не имеет. Боязнь и страх рождаются неуверенностью за устойчивость, например, тонкой вазы, к которой мы прикасаемся. Мы наперед предполагаем возможность ее разрушения и потому оберегаемся от резких движений с ней. В отношении к человеку боязнь и страх за него есть тоже самое недоверие к нему.

Бережность происходит из глубокой веры в человека и потому в ней нет опасливости. Вместо нее в человеке разворачивается тонкая поддержка другого, вдохновляющее одаривание своим вниманием, чуткостью и теплом. Не боязнь прикосновения, а наоборот, глубокое вхождение в происходящее в другом, вхождение в со-страдании, в со-радости, в сотрудничестве, в со-любви. Боязнь и страх рождают пассивность. Бережность активна. Первые ведут к осторожности, вторая — к взаимо-действию. Бережность оказывает честь другому, как сонаследнику благодатной жизни.

Возможно ли жить одновременно настроением бережности, любви, и настроением уничижения другого? Увы, сколько бы ни приходилось пробовать, но соединить эти два полюса не удается никому. А там, где присутствует одно, всегда и неизбежно разрушается другое.

Порой можно услышать странное мнение, будто в обидном для мужа или жены насмешничестве друг над другом проявляется особая форма супружеской любви. Если же это мнение исходит от самих супругов, невольно рождается тревога за них.

Действительно, человечество несет в себе бесчисленное множество способов извлечения наслаждений для себя, начиная с приготовления деликатесного блюда и заканчивая разными видами самоистязания. В отношениях супругов всякое истязающее общение, приносящее чувство удовлетворения и наслаждения одному из них или одновременно обоим, ведет к деградации того и другого. Происходит очень тонкая подмена общения. Одухотворяющее, развивающее обоих общение переходит в самоуслаждение, страстное, иногда до азартности острое чувство удовольствия. Остроумие, шутливость пронизываются отвратительной смачностью ощущений. Глубина этих состояний такова, что человек пропитывается им насквозь и уже не видит себя, не замечает отрицательной реакции окружающих, а напротив, именно в присутствии гостей, друзей и товарищей с особенной сладостью разыгрывает эти низводящие сцены. Что при этом чувствуют окружающие, его не волнует. Он весь поглощен словесным истязанием другого.

Бережность к другому не допускает в адрес любого из супругов обижающих слов ни наедине, ни в присутствии посторонних людей. Более того, даже в мыслях возникающие клички, обзывательства, проклинающие и ругающие слова, движением души немедленно пресекаются. В состоянии чистой любви все это просто не приходит к человеку.

Но семья и любовь далеко не одно и тоже. Не всегда семья – это уже любовь. Поэтому работа над чистотой мыслей и слов становится первейшей необходимостью на пути движения к настоящей любви. Работа эта вне бережности невозможна.

В особенно трудные минуты жизни появляется невольное желание пойти к кому-либо и рассказать о своей несчастной судьбе. Расскажешь, и легче становится. Только при этом не сознается одно. В обретении легкости состояния немалую роль играет чувство удовлетворенности по поводу того, что об истинном виновнике наших трудных отношений знает теперь еще кто-то. Так перед судом совести находится и втайне утверждается сторонний свидетель. После каждого такого рассказа о своих несчастьях, где в отчетливых красках расписаны негативные стороны жены или мужа, появляется чувство постоянного присутствия во всех перипетиях семейной жизни незримых свидетелей, которые знают теперь уже все. В сочувствующей поддержке каждого такого невольного свидетеля человек обретает для себя успокоение, тонкую возмещенность за несчастную свою долю.

Меняется ли при этом отношение к другому? Меняется. Так, например, человек становится более терпим к отрицательным проявлениям другого. Но эти отрицательные проявления теперь, после рассказа о них кому-то третьему, становятся для него самого отчетливо-выпуклыми и от одного такого рассказа к другому постепенно затмевают собою все остальные качества жизненного спутника. Рядом с ложной терпимостью и как бы смирением появляется слепота ко всему, что есть светлого в жене или муже. В этом предательстве третьему лицу поступков жены или мужа человек получает самоудовлетворяющую компенсацию за как бы несостоявшуюся у него жизнь. С этим не нужно путать рассказ на Исповеди или в духовной беседе духовнику, где приносится покаяние за свои грехи или испрашивается Евангельски правильное поведение и сердечное расположение в ответ на те или иные поступки мужа или жены. Правда и здесь человек нередко занят не покаянием в своих грехах, а облегчением себя, оправданием и утешением через рассказанные грехи другого.

В выявлении негативности другого и в обретении самоудовлетворенной терпимости к ней начинает проявляться весь ложный смысл семейных отношений. Воистину, человек сам себе создает все, от чего получает и страдания, и радость.

Если же в человеке живет бережность, она рождает в нем движение созидания, а не разрушения отношений. Она оберегает человека от всех мысленных и произносимых вслух утверждений негативного в другом. Незримым движением души она улавливает всю разрушительную силу постоянного акцента на плохом в супруге и заставляет воспринимать в этом акценте скрытое самооправдание. Самооправдание, при котором вектор усилий ради перемены другого направляется уже не к себе, а к другому. Но последнее и есть начало всех, больших и малых ссор, которые в виде шаткого здания будут теперь громоздиться на таком фундаменте. В таком случае, оберегая человека от губительных последствий, бережность останавливает в нем малейшие следы желаний поделиться своими несчастьями с третьим лицом.

Вместо этого к человеку приходит способность прощать другому его отрицательные качества. Чувство прощения есть одновременно и душевная щедрость. И разве не в этом состоянии человек способен действительно и искренне помочь другому. Не нужно думать о том, какие слова говорить при этом — слова придут сами. Не нужно метаться, искать что делать. Правильно и точно направленное действие в состоянии душевной заботы, мудрой любви к другому приходит само.

Бережность переводит акцент размышлений с заботы о себе на заботу о другом. Тогда состояние и жизненные переживания другого естественно оказываются в центре внимания одного из супругов. Чуткость к другому становится постоянным свойством и рождает внутреннюю неторопливость, умудренность всех движений помощи. Исчезает суета и перемена настроений. Жизнь семьи вливается в благодатное русло Церкви, обретая свойственную ей неспешность и внутреннюю умиротворенность.

Бережность к другому оберегает человека от любого сравнения, сопоставления жены или мужа с другими мужьями и женами. Разве изменится ситуация от того, что в другой семье муж или жена лучше?

Ситуация не изменится, но начнет активно меняться наше отношение к супругу (или супруге). Эта перемена чаще всего бывает связана с разрушением, а не с созиданием. Что, кроме отчаяния или гордости, может родиться в результате такого сравнения? Усиливаются взаимные претензии, рождается дополнительный набор требований, которые делают невыносимыми и без того напряженные отношения.

Последствия сравнений с другими остановить обычно не удается. Всего на мгновение возникло сопоставляющее отношение, но успело вспыхнуть чувство проигрыша перед тем, кто является обладателем понравившейся нам половины. На секунду стало горько и обидно за себя. И одновременно с этим тонкой змейкой поползла в душу слабая неприязнь к своему спутнику жизни. Где, в чем затем проявится это легкое, едва заметно отвращение к другому, не ведает никто. Лишь когда обидное слово в раздражении будет брошено ему, когда накопленная досада вдруг выльется в злобный крик, станет понятно, когда было посеяно и во что проросло зерно сопоставления.

Предупреждая все эти моменты неприязни к другому, отторжения его, бережность оберегает человека от гибельного посева. Проще не сеять, чем потом пытаться уничтожать буйные всходы. Правда, проще, — для человека любящего. А там, где нет любви, человеку почему-то кажется более легким, наперед посекать то, чего в другом нет еще и в помине. "Счастлив муж доброй жены, и число дней его – сугубое. Жена добродетельная радует своего мужа и лета его исполнит миром; добрая жена – счастливая доля: она дается в удел боящимся Господа; с нею у богатого и бедного – сердце довольное и лицо во всякое время веселое" (Сир. 26, 1-4).

Еще одно свойство бережности — оберегать человека от упреков в адрес другого.

— Ты же говоришь, хорошо то, хорошо это. Почему же не делаешь? Так прежде в своем глазу бревно вытащи, а потом указывай на мои соринки. Как можно?! У самой (у самого) сотни недостатков, так она (он) мне еще указывать будет…

Движение возмущения. Тогда в негодующем бичевании оно рождает ворчливость тихую или бурную. В другом случае неостановимо льется многочисленное выговаривание по всем поводам сразу. И невозможно остановить этот поток недовольств, пока не иссякнет чувство досады и раздражения, из которого он рождается.

Попрекать другого его недостатками — значит допускать в себе тонкое, разрушительное движение души. Бережность к другому в зародыше искореняет это низкое человеческое свойство. И взамен наполняет душевные переживания человека мягким теплом. Это тепло струится в каждой клеточке его тела, наполняет вибрацией доброты его голос, взгляд, выражение лица. Оно преображает человека в его внешности, в поведении, внутренней жизни.

Самым, пожалуй, удивительным свойством бережности является бережное отношение к явным и кажущимся недостаткам другого. Идут годы и к супругам однажды приходит понимание, что какие-то свойства, к которым относились они с отрицанием, на самом деле были свойствами необходимыми. Он, другой, знал об этом и умел этим свойством в нужных моментах пользоваться. А мне, непонимающему глубокий смысл происходящего и не верящему в возможность такого смысла, это свойство кажется абсурдом, фантазией, слабостью или пережитком. И только чувство бережности не позволяет наброситься на другого с активным изживанием неугодного мне свойства.

С годами бережность наполняется удивительно тонкой прозорливостью и с первых же проявлений начинает улавливать характер тех или иных свойств другого человека. Щадящее отношение начинает присутствовать рядом с мудростью принимаемых решений, произносимых слов и допускаемых в себе душевных движений.

Именно бережность рождает в человеке способность создавать условия для становления другого человека, но не требовать от него угодных нам немедленных перемен.

Бережность не знает требований взаимности. Она бережна односторонне. В этом ее центральный смысл. Проявление любого требования, притязания, претензии, а тем более требования: "Относись ко мне бережно!" — немедленно начинает разрушать само состояние бережности. Начинается навязчивое наблюдение — бережен или нет, — ожидание и острое желание, чтобы был непременно бережен, наконец, досада, что не проявляет этого нужного и должного в супружеской жизни свойства, а рядом с досадой обида за себя, жалость к себе. Увы, скандал в таких случаях неизбежен. "Ты не бережен (или не бережна) ко мне!" — это основной постулат, на котором будет построена ссора, взлелеянная в укромных уголках требующей души.

Давно известно — щедрость не требует ответной щедрости. Действительно, какая же это щедрость, если она ждет компенсации.

В бережности к другому заключается источник той силы, которая питает человеческое терпение и мудрую смиренность перед жизненными ситуациями. Она оберегает человека от поспешных решений и суетливых действий, якобы призванных в короткие сроки вразумить другого. Она наперед научает пониманию, что суета и поспешность лишь осложняют отношения, приводят супругов к взаимной конфронтации и очень мешают действительному становлению и развитию отношений. Она позволяет, избегая требований, приходить к согласию. Научает иными темпами мерить время и не зависеть от суетливости окружающего мира, но, напротив, в мир суетящийся вносить умудренное спокойствие.

Бережность к другому — это и есть одновременно бережное отношение к себе. В глубине движения, которое рождается в душе человека, это одно и тоже. Но есть здесь одна удивительная тонкость. Невозможно прийти к бережности, если начать проявление бережности с себя. Такое оберегание так и останется в пределах одного человека.

Бережность к другому подобно солнцу, от которого непрерывно льется в окружающий мир жизненное тепло. В этих лучах легко и хорошо каждому, кто попадает в их поток. Начинают проявляться самые тонкие свойства людей, часто спрятанные от грубых реакций окружающего мира. Щедро поддержанные бережным отношением к себе, они раскрываются иногда с такой силой, о которой до этого не подозревают и сами их обладатели.

Тончайшее душевное свойство человека — бережность — наполняет тем же теплом и того, кто излучает этот невидимый свет. В нем снимаются зажимы внешние и внутренние, появляется чувство обретенности себя и сокровенное деятельное знание главного в человеке — закона сердечности.

"Будьте все единомысленны, сострадательны, братолюбивы, милосерды, дружелюбны, смиренномудры; не воздавайте злом за зло, или ругательством за ругательство; напротив, благословляйте, зная, что вы к тому призваны, чтобы наследовать благословение. Ибо, кто любит жизнь и хочет видеть добрые дни, тот удерживай язык свой от зла и уста свои от лукавых речей, уклоняйся от зла и делай добро, ищи мира и стремись к нему" (1Пет. 3, 8-11).

Опережающая одновременность бережности, веры, любви к человеку — так парадоксально звучит закон сердечности. Основное в нем — опережение. Из бережности отношения к другому прежде, чем к себе, рождается подобное же отношение к себе. Но не наоборот. В этом центральный смысл закона, бережности.

Из книги "Шесть сотниц" о. Петра Серегина

О вере, надежде и любви в наших взаимоотношениях

Если Законом Божиим нам заповедана любовь к ближнему для того, чтобы мы на этих простейших отношениях познали блаженное свойство этого чувства и научились любить невидимого и всесовершенного Бога для того, чтобы наследовать жизнь вечную, то, несомненно, то же можно сказать и о других, меньших добродетелях – вере и надежде.

Когда к нам кто-нибудь из ближних обращается с доверчивостью, мы охотно открываем ему сокровищницу сердца нашего, ибо его доверчивость говорит о его чистоте и отсутствии лукавства.

Когда же к нам относятся недоверчиво, подозрительно, мы тоже становимся настороженными, и к такому человеку не можем иметь простой сердечности и доверия, ибо его подозрительность дает плохую характеристику его сердцу, так как из своего сердца человек выносит лукавое, а не доброе.

То же самое можно сказать о надежде. Если к нам обращается человек с полной надеждой получить просимое, разве не охотнее мы исполняем такие просьбы, да и можно ли отказать, если исполнение просьбы в пределах наших возможностей? Если кто-нибудь просит без надежды на нашу отзывчивость, сердце наше не располагается к таком просителю. И если исполняем эти просьбы, то в силу закона, по слову Божию: "просящему у тебя дай".

Наблюдая жизнь, можно вполне убедиться в том, что, как и любовь, в наших взаимоотношениях нам необходимы вера и надежда. Будучи между нами, эти добродетели взаимно нас облагораживают (если они направлены к славе Божией) и приближают к состоянию чад (детей) Божиих.

Кроме того, что вера, надежда и любовь благотворны и крайне необходимы в наших взаимоотношениях, то обстоятельство, что мы, грешные, охотнее раскрываем свои сердца тем, которые обращаются к нам с верой, надеждой и любовью, не тем ли более милосердие Святейшего Бога откроется нам, если мы к Нему будем обращаться с верой, надеждой и любовью – на всю глубину нашего сердца.

И еще отрадная истина отсюда светит нам: душа наша сотворена по образу и подобию Божию…

О глубина премудрости и благости Божией! Как же проста и естественна для нас возможность быть чадами Божиими, и как мы жалки и несчастны, если осквернили и оскверняем себя и устраняемся от этого великого усыновления…

Во всяком случае, вера, надежда и любовь, относимые к нашим ближним, благотворно действуют на них, духовно облагораживают нас и воспитывают к наследованию Царствия Божия. Так глубок, свят, истинен и спасителен Закон Божий; истинно – закон вечной жизни.

СПОСОБ РАБОТЫ

Предлагаемый ниже способ может показаться необычным, но только на первый взгляд. В жизни современных супругов столь много черствости и равнодушия, что и желающий от них избавиться, порой не знает, какое упражнение применить, чтобы хотя бы расшевелить свое сердце.

Если вы никогда не говорили супругу или супруге приведенные ниже слова, или говорили когда-то, а теперь давно уже не говорите, тогда начните мысленно повторять эту фразу: "Я люблю тебя, (имя супруга или супруги). Я люблю тебя". Повторять везде и всюду, каждую свободную минуту. Повторять особенно в те моменты, когда начинает едва теплиться или едва подниматься волна досадного отторжения другого, волна раздражения на него, неприязни к нему. Говорите и тогда, когда действительное чувство любви наполняет вас. Особенно же в те минуты, когда близкого человека нет рядом. Когда идете по улице, по коридору, едете в транспорте — везде и всюду.

Над этим приемом можно посмеяться. Но лишь душевные невежды смеются над тем, что на первый взгляд кажется глупым. Если это действительно глупость, тогда в адрес человека, высказывающего ее, рождается сострадание и прощение, но никак не смех. Если же под кажущейся простотой скрывается глубокий смысл, и этот смысл насмешник не сразу схватывает в силу отсутствия в себе подобного опыта, тогда чувство сострадания рождает в свой адрес он сам.

Если взять в ежедневное правило этот прием, нужно помнить ряд предостережений.

Первое, не нужно желать обрести таким образом любовь. Важно просто жить содержанием произносимого слова — люблю. Оно означает определенное расположение сердца. Значит, констатируя в себе такое расположение, нужно быть в нем. Быть ровно настолько, насколько получается, но не желать получить спустя какое-то время такое состояние в новой его полноте. Желание рождает ожидание. И то и другое работают на подсознательном уровне и ведут человека к невольному просматриванию своих чувств: уже люблю или еще нет, уже пришла любовь или еще нет.

К чему приведет такое подсознательное ожидание? Если придет некое состояние "любви", оно будет переживаться как радость. Человек начинает в таких случаях пребывать в счастливом состоянии, которое есть ни что иное, как экзальтация. Экзальтированное состояние длится недолго. Будни обладают способностью такое состояние разбивать вдребезги. Тогда человек впадает в глубокое отчаяние: "Ничего не получится, ничего не выйдет, у меня нет дара, мне не дано, нам не судьба и т.д." Это закон маятника. Насколько отклонится он в одну сторону, настолько же уйдет он и в другую. При этом сам человек запускает движение только в одну сторону. В сторону противоположную маятник пойдет уже сам. Чем сильнее будет ожидание любви, тем ярче, острее будет переживаться даже малое ее присутствие. Энергия этой радости позволит маятнику сильно отклониться в одну сторону. Экзальтированное, т.е. обеспеченное силой ожидания, отклонение маятника, имеет предел, как имеет предел сама интенсивность ожидания или желания. Значит, наступит время, когда эта сила иссякнет и маятник пойдет обратно — настроение человека начнет падать. Увы, падение это почти не поддается контролю. Стоит огромного труда, чтобы остановить такое движение.

Можно уходить от разрушающих падений. Но для этого нужно отказаться от состояний сверхрадости и, снимая главную причину, порождающую закон маятника, приложить все усилия к тому, чтобы избавиться от ожиданий.

Второе. Не нужно заставлять себя прийти в состояние "люблю" при произнесении формулы. Если внимательно пронаблюдать в себе, зачем я заставляю себя активно проживать то, о чем говорю, обнаружится, что работает здесь то же самое желание получить результат. Если это есть, закон маятника начнет непременно работать.

В действительности же при произнесении указанных слов человек испытывает не больше того, что испытывается. Ровная безэмоциональность или тонкая душевность — все имеет место. Нужно ли размышлять над словами? Конечно. Для этого они и вспоминаются и приводятся в движение.

Третье. Настораживать может только одно — холодное равнодушие, идущее фоном при произнесении слов, даже иногда злоба. Ненависть. Не нужно прекращать произнесения. Но очень важно в этом случае начать одновременное наблюдение над собой — почему идут эти помехи, откуда они идут? Если остановить произнесение слов, тогда можно не справиться с собою и состояние злобы разовьется в полную силу. Произнесение слов позволяет выразить негативные эмоции. Просто снять их трудно, выражать всегда легче. Кроме того, если место негативной эмоции ничем не заполнить, она может очень скоро вернуться обратно. При этом сила ее проявления часто оказывается большей, чем в первом случае.

Когда открываются худые настроения, для верующего человека естественно каяться Богу за них, просить у Него прощения там же и тогда же, как только эти настроения появляются в человеке.

Может возникнуть вопрос — «Возможно ли столь простым приемом, как механическое повторение одной фразы, прийти к сохранению и углублению столь богатого и сложного состояния, как любовь?«

С помощью только механического приема невозможно. Задача приема представляется проще: дать сознанию действительный инструмент для ограждения его от стереотипов негативного отношения к другому. При этом функция названных слов далеко не так проста, как кажется на первый взгляд.

Дело в том, что предлагаемый способ отнюдь не сводится к элементарному повторению фразы. На самом деле это рождение движения в сознании человека. Человеческий мозг ни на одну минуту не бывает спокоен. Мысли, отрывки фраз, воспоминания, образы возникают в нем спонтанно и неуправляемо. Лишь появление цели собирает этот поток хаотической жизни в глубинное русло и направляет к одному.

Произнесение фразы обладает отчасти подобным эффектом. Главная же сила ее в том, что она рождает в душе человека движение, которое со временем начинает совпадать по сути своей с содержанием произносимой фразы. Такой содержательный резонанс, расширяясь, начинает охватывать все более тонкие и глубокие слои сознания человека, пока звучание слов не сольется с ним в единое целое. С этого момента слова становятся ненужными, т.к. человек каждым дыханием своим уже есть сами эти слова, живое их воплощение. В эту минуту к человеку приходит открытие, что любое слово и правило поведения есть всегда исходящий из души символ реального человеческого поведения.

Работа с фразой проходит обычно три ступени.

Первая ступень – почти механическое произнесение с размышлением, что означают эти слова.

На второй ступени произнесение слов рождает душевное движение и на третьей – искренне сердечное.

Продолжительность работы со словами иногда — годы. Если кого-то удивляют такие сроки, пусть спросит людей уже поживших, как долго они шли к сердечному общению. Тогда сроки перестанут удивлять.

Притча о сотрудничестве

Как-то одного человека спросили, что такое сотрудничество? И добавили: «Особенно непонятно сотрудничество в общении, в беседе. Что это?»

Человек задумался, а потом сказал следующее:

«Представьте себе двух сеятелей. Шли они с разных сторон к полю. Каждый нес лукошко семян.

Встретились они на одном поле. И начали сеять. Один бросит одно семечко, другой тут же рядом свое воткнет. Так, горячась и подстегивая друг друга, засеяли они все поле своими семенами. Вскоре появились всходы. Да без заботливых рук стали слабеть и засыхать. Скоро и вовсе остались единицы — чахлые, тонкие — едва жизнь теплится.

По другим дорогам шли два других человека. На перекрестке встретились, поклонились друг другу. Затем один из них пошарил по карманам и, смеясь глазами, достал крохотное семечко. Другой тут же смекнул и пошел искать место, куда бы посадить. Вскопал землю, взрыхлил. Первый посадил семечко и полил.

Вскоре взошел росток. Стали они его лелеять, растить. Росток стал превращаться в маленькое деревце. Деревце в большое дерево. Красивое и сильное. А два бывших спутника стали навсегда большими друзьями.

Сеятели вышли в одно поле соперниками. Путники же изначально были сотрудниками. В этом разница вторых от первых».

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 4

Вопрос 1. Совершил поступок. Боюсь признаться.

— Боюсь чего?

— Не хочу причинять себе неприятностей?

— Боюсь неприятного разговора?

— Не сказать или солгать проще?

— Почему боязнь, но не раскаяние?

Контрольный вопрос: Действительно ли я задаю себе эти вопросы или просто читаю их по тексту?

Упражнение 5

Иду домой, настроение плохое. Дома встречает другой. Что-то не нравится в нем, раздражает. Скоро понимаю — раздражение вызывает его хорошее настроение. Он и не скрывает своего настроения. Досадно. Дальше — больше. Начинают раздражать отдельные слова, фразы, интонация. Появляется желание досадить в ответ, выбить его из благостного состояния. Придираюсь, едко и больно задеваю. Как бы побольнее задеть? Понимаю, что плохо поступаю, но ничего не могу с этим поделать. Наконец, зацепил(а). Он взвился. Начинается ссора. Меня несет. Ничего не могу с собой сделать. Выхлестывает. Расходимся в разные углы. Досада, но спокойная, ровная. Иногда, очень редко, чувство вины.

Вопрос 1. Хорошее настроение другого раздражает. Чего же я хочу от него?

Ласки? — Раздражение усилится.

Любви? — Восприму как сюсюканье.

Внимания, подыгрывания моему настроению? — Может быть. И все-таки — чего же?

Вопрос 2. Почему не останавливаю свою досаду в первые минуты ее проявления?

Вопрос 3. Почему отдаюсь ей, но не начинаю в себе работу вспять происходящему. Почему не сокрушаюсь перед Богом, не обращаюсь к Нему в покаянной молитве: "Господи, прости меня. Помилуй меня". Почему не ищу в себе добрых чувств, но отдаюсь худым? «Мир и добро тебе, мой дорогой человек. Мир и добро!« Почему не прибегаю к беспрерывному повторению молитвы или этих слов, снимающих такое настроение? Почему утверждаюсь и остаюсь в досаде?

Контрольный вопрос: Совершаю ли я работу по упражнению, отвечаю ли на вопросы или просто прочитываю их из интереса? Если не совершаю работы, почему?

Упражнение 6

Трудно. На душе плохо. Чувство горечи и тоски.

Вопрос 1. Могу ли я в этом состоянии к кому-нибудь пойти с вопросом?

Вопрос 2. Мое желание разобраться самому или наедине с книгой, но не с другим человеком — что это?

Вопрос 3. И все же, могу ли я пойти к кому-нибудь со своими вопросами? К жене (мужу), к духовнику? Нет? Почему?

Контрольный вопрос: Читая задание, вспомнил ли я состояние, о котором говорится или прочел о нем, как в художественной книге читаю о настроениях героев?

ВОПЛОЩЕНИЕ ИДЕИ

Чтение книг, подобных той, что читатель держит сейчас в руках, может не дать никаких результатов, либо привести к осложнению супружеских отношений, если не будут соблюдены правила обращения с прочитанным.

Первое — правило бережного отношения к осмыслению прочитанного.

Нередко прочитанное, как опыт другого человека, дает что-то новое, ранее мною не пережитое. Оно входит в меня как облако ощущений, образов, мыслей. Что-то схвачено ярко и отчетливо, что-то запомнилось смутно, а что-то бродит во мне в виде глубоких непроявленных ощущений, вызревая и ожидая своего часа. Эти сложные переживания, многие из которых могут вообще мною не сознаваться, создают сокровенную ткань человеческого преображения. Будет ли она соткана из тончайших движений душевных переживаний или превратится в грубую мешковину из толстых и крепко скрученных ниток, зависит теперь от меня самого.

В первые часы и дни после книги нередко возникает желание поделиться прочитанным с близким человеком, с друзьями, с товарищами. Рассказывая им содержание той или иной главы, я могу передать прежде всего то, что схвачено ярко. Это всегда части целого. Когда я о них рассказываю, они закрепляются во мне, становятся более зримыми и отчетливыми. При этом всегда включается моя собственная фантазия и воображение. Рождаются новые ассоциации, мысли, между ними образуются смысловые связи. Я в это время чувствую настроение полноты и цельности того, что сам рассказываю. А к концу рассказа появляется новое ощущение. Только теперь я понял и начал разбираться по-настоящему в том, что день или два назад прочитал. В состоянии радости и полноты ощущений себя-открывателя я не замечаю как становлюсь слепым. Потому что на самом деле понято лишь то, что создано в процессе рассказа мною самим. А содержимое этой книги в отдельных случаях может оказаться прямо противоположным по смыслу и значению. Увы, я этого знать не буду. Оставаясь в иллюзии глубокого понимания прочитанного, я забуду об одном факте — в моем рассказе я использовал лишь части целого. Поэтому целое книги и целое моего рассказа — это разные целые.

Именно этим объясняется возможность возврата к книге, спустя некоторое время. Повторное чтение начинает открывать в ней новые смыслы, иные значения.

Более того, есть в столь поспешном пересказе и другая отрицательная сторона. Проговариваются прежде всего ярко запечатленные образы и мысли. Но в пылу рассказа забываются и полностью стираются в сознании все неясные и мало проявленные чувства и слова. Тогда как именно последние и призваны в человеке задавать главную, самую необходимую работу – сознание прочитанного, т. е. усвоение в свое мировоззрение и проживание. Тончайшие движения душевных переживаний, которые вызревают затем в человеческие поступки, происходят прежде всего в сфере неясных ощущений.

Здесь центр внутренней борьбы преодоления греховных чувствований и смыслов в чувства очищенные и смыслы ясные. Здесь возникает наибольшее напряжение разумных сил души, чтобы обрести истину, здесь напрягается воля, чтобы сочетаться с волей Божией, здесь сердце ищет благодатных чувствований и чистоты. Из этой области неясного с опытом жизни вызревает ясный и простой образ поступков, согласных с волей Бога.

«В греховном сознании, — говорит святитель Феофан Затворник, — многие истины содержатся в уме, как нечто чуждое, туда положенное совне, но не сорастворившееся с самою природою ума. Оттого далее, даже и после полного их изучения, значение их все еще перебивается сомнениями и недоумениями, нерешительностью, готовою всем колебаться, как стебель от легкого дыхания ветра». Преподобный Макарий Египетский прибавляет: «Если Бог и дарует им хотя несколько почувствовать то, о чем они говорят, то они, конечно, узнают, что истина и дело не походят на их рассказ, но весьма – много различествуют от него». Поэтому минует время и придет к человеку озаренное понимание действительных смыслов тех слов и фраз, которые вроде бы схвачены были точно.

Как важно искреннею верою и жаждою истины сохранить эту неясность, эти полутона и оттенки мыслей, эмоциональных ощущений и интуитивных предчувствий в молчании до тех пор, пока все не прояснится опытом. Как важно не потерять их, не выхлестнуть их в самозабвенном рассказе, в желании поделиться, передать другому. Увы, передать далеко не то, что прочитано. И уж тем более не то, что стало моим или стало мною.

Может быть, поэтому при серьезном чтении люди стремятся уходить от разговоров на темы прочитанного, либо присутствуют в кругу друзей в качестве слушателей, но не говорящих по данной теме. Может быть, поэтому и святые отцы настойчиво советуют больше молчать о прочитанном или услышанном. "Надобно тебе, — говорит авва Нестерой, — постановления и наставления принимать внимательным сердцем, и как бы с немыми устами; и прилежно сохраняя в своей груди, спеши лучше к выполнению их, нежели к научению других".

Прочитанному нужно дать время войти в человека. Отсюда и первое правило — бережности к прочитанному. Правило второе – бережности к ближнему. Чтобы раскрыть содержание этого закона попробуем развернуть представление о том, как любая идея воплощается в реальность, т.е. перестает быть идеей, становится действительностью.

Через чтение книг происходит встреча каждого из нас с миром идей. Идеи межличностных отношений — это образы человеческих поступков, присущих, как мы думаем, идеальным людям. Зовущая сила идеи — это сила стремления подражать внутреннему и внешнему облику чистого человека, быть таким, как он, созидать себя по его образу и подобию. Встреча с таким человеком в реальной жизни рождает в нас удивительный источник устремленности, вдохновения и озаренной работы над собой. Рядом с ним мы становимся другими, даже порой не задаваясь специальной задачей переделки себя, не замечая, как и когда мы это делаем. В нас живет лишь постоянное желание делать все так же прекрасно, как делает он. Видеть в ближнем зовущий свет и питаться силой этого зова — свойство всякого человека. Оттого и тянемся мы к людям, несущим в себе красивое, тянемся к идеям, к Евангелию, в которых сконцентрирован, как в живом символе, облик подобного рода людей.

Способность эта вложена Богом в душу человека как потребность уподобления своему Творцу, приближения к Нему по нраву. Совершается это уподобление в Таинствах Церкви, где душа, жаждущая Евангельского образа поступков, получает этот образ в непосредственном общении со Христом. Удовлетворение этой потребности уподобиться нраву Христа человек получает также в общении с ближними. В них и через них он слышит чувством живой образ деятельной добродетели.

Понять внутреннее движение человека, рождающее красоту его поступков, помогает нам непосредственное общение с ним. Душевная чуткость, внимательность, проявленные нами, позволяют увидеть, почувствовать в нем многое, но не все.

Несколько иное происходит при встрече с идеей. Она, обладая порой большой окрыляющей силой, требует от нас и больший труд уразумения. Идею, символ нужно раскрыть, а, значит, наполнить реальным движением жизни.

Процесс наполнения идеи реальным движением жизни проходит обычно в три ступени.

Первая ступень — встреча с идеей. Это состояние радости, внутренней наполненности и вдохновления, отчетливое ощущение знания — так должно быть. Оно приходит, потому что человек отождествляется с идеей. Признанная им, она начинает задавать тон всем его размышлениям и, главное, становится той центральной призмой, через которую он начинает воспринимать мир и себя в мире.

В жизнь семьи в разное время приходит множество разных идей: сбор макулатуры для обмена на книги, покупка или изготовление каких-либо вещей домашнего обихода (начиная от мебели, заканчивая кухонными приборами), новые способы воспитания детей, новый порядок питания, новый режим дня, новый характер отношений между супругами и т.д. О каких идеях здесь идет речь? Отвечая на этот вопрос, разложим все перечисленное на три группы.

Идеи, связанные с приобретением или изменением вещей и предметов обихода можно отнести к первой. Связанные с перестройкой физиологического режима самого человека будут отнесены к группе второй. И, наконец, третья группа — это идеи, в основу которых положено нравственное и духовное развитие человека. Мы будем говорить здесь только о третьей группе идей.

С идеями же, увы, нередко происходит следующее. Я воспринял идею. Увлечен ею, живу чистым (так я думаю) стремлением воплотить ее в реальность. Теперь я отчетливо вижу поступки окружающих меня людей. Каждое неправильное с их стороны и несогласное с идеей действие рождает во мне немедленное желание поправить человека. Первое время бережно, а затем все более настойчиво, резко, наконец, категорично, я начинаю требовать от людей определенного поведения.

Сам я целиком и полностью следую идее, поступаю так, как она диктует. Подробно, точно, с пунктуальностью до последней запятой, исполняю предписанное… и все более жестко обращаюсь с близкими — как могут они не следовать ей с такой же устремленностью, с какой следую ей я? Если же близкие согласны с идеей и признали ее, но в исполнении допускают небрежность или забывчивость, я начинаю нервничать, раздражатся, досадовать или особенно резко поправлять.

— Ты же читал(а)! Ты же знаешь! Разве ты забыл(а), что сказал по этому поводу (называется тот или иной авторитет)? Почему же делаешь все наоборот? Как смеешь ты так поступать?!

Возмущение всякий раз возникает естественно, льется спонтанно.

В ином случае, отождествленный с идеей, я предаюсь ей целиком и полностью, забывая об окружающем мире и об окружающих меня близких людях. Но этой внутренней требовательностью к себе я невольно, одним присутствием своим задаю ситуацию жесткого требования к другим, потому что в таких случаях не я к ним, а они ко мне вынуждены как-то приспосабливаться.

С другой стороны, я становлюсь очень словоохотливым. О своей идее я говорю везде и всюду, проповедую каждому встречному. А иногда начинаю указывать людям, где они поступают не так и советовать как нужно поступать. Сколько таких действий мы совершаем, когда начинается наше воцерковление.

С флагом идеи я иду в наступление на человеческое невежество в церковных вопросах. И в этом наступлении вижу центральный смысл всего моего служения не просто идее, но даже Самому Богу.

Но во всех этих многообразных формах проявления моей "идейной преданности" нет главного. Моего собственного воплощения в идею. То есть реального воплощения идеи в мое собственное "я". Есть отождествление, но нет исполнения на деле. Причина такого положения одна: я просматриваю сквозь призму идеи поведение прежде всего окружающих меня людей, но не самого себя. И пока есть рожденное таким действием требование к другим, не может быть никакого нравственного становления в себе. Нравственное развитие возможно лишь в том случае, когда этическое правило направленно от начала и до конца на самого себя. Пока этого не произошло, идея остается в форме символа. Она не может стать внутренним движением человека.

Лишь с того момента, когда человек поворачивает действие ее в себя и только в себя, начинается движение по второй ступени. Здесь человек не требует проявления доброго отношения к себе, он сам устремлен к проявлению такого отношения, независимо от того, как относятся к нему окружающие.

Вся действительная сложность становления в себе доброты и любви к близкому человеку заключается именно в последнем — в необходимости быть добрым — на зло, любящим — на гнев. При этом не требовать ни внутренне, ни внешне, чтобы другой прекратил гневаться на меня и по всем правилам работы над собой стал проявлять противоположное гневу состояние. К сожалению, в острых ситуациях семейных неурядиц нередко возникает желание ответить другому его же средством, либо упрекнуть и укорить его в несоблюдении этических законов. Проявление такого желания означает падение и возврат на первую ступень проживания идеи. То есть на ступень, где нет преображения, где происходит только разрушение.

Каждую минуту в жизни человека происходит либо созидание, либо разрушение нравственных основ. Любая эмоция есть либо первое, либо второе. Поэтому так важно пронаблюдать свои отношения с любой нравственной идеей, свои отношения с Евангелием и учением святых отцов.

Можно многие годы активно занимать позицию первой ступени, провозглашая принципы добра и любви, и не замечать в себе проявлений нетерпимости к близкому человеку, отсутствие бережности к нему, завышенную требовательность, душевную черствость, бессердечие и т.п. Именно поэтому рассматриваемое правило отчетливо утверждает одно — бережность к другому, особенно там, где нравственная идея становится основой моей жизненной позиции. Не требование к другому, завышенное с позиций идеи, а бережность к нему. При этом — предельная требовательность к самому себе, внимательная и чуткая требовательность к себе. "Да будет украшением вашим … сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом" (1Петр, 3,4).

Выход на третью ступень проживания начинается с того момента, когда идея становится плотью и кровью самого человека. С этого времени идея как символ исчезает из его сознания. Она растворяется в самом человеке и присутствует в нем в виде естества, зовущего подчинить себе все его поведение, в виде личного, ему присущего способа отношения к людям. Человек не отдает себе отчета, почему он так поступает, но по-другому поступить у него уже не получается.

Когда мы садимся за стол, и начинаем есть из тарелок, используя вилки, ножи и ложки, мы не сознаем своей "культурной продвинутости" по отношению к другим животным, которые едят без всякой посуды. Мы садимся и едим. Если же нам предложат поесть прямо с пола, без ложек, из общей тарелки, мы почувствуем внутреннее возмущение и отстранение от такого способа поведения. Произойдет это только потому, что идея пользоваться посудой стала плотью и кровью нас самих. Когда-то, может быть в детстве, она была для нас всего лишь правилом культурного, значит, высокого, красивого поведения. Но тогда она была еще идеей.

Из книги "Шесть сотниц" о. Петра Серегина

О жизни сердца

«От сердца бо исходят помышления злая, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, татьбы… хулы» (Мф. 15, 19) «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей» (Пс. 50, 12).

Из создавшейся "настроенности" нашего сердца возникают и наши отдельные поступки (как бусы, нанизываясь на нить). Причем эта настроенность может быть как кратковременной, так и более глубокой и длительной. К "глубокой настроенности" относятся и наши страсти, которые из-за долговременной привычки мы считаем своим "я" и (или) не считаем за грехи, или уже не в силах и не пытаемся бороться с ними.

Чем же создается наша "настроенность"? Только нашей доброй волей.

Мы по собственному желанию избираем и собираем "сокровища" нашего сердца и ими живем, почитая их источником жизни. И, называя Бога в молитве "Сокровищем благих и жизни Подателем", уже лжем, ибо живем не Богом, а тварным и игрой страстей наших.

Если отдельные наши поступки, как грехи и добродетели, наказуемы и награждаемы, все же они являются только характеристикой нашего сердца (отдельные наши поступки обнаруживают глубокие и давние страсти). А в деле нашего внутреннего устройства мы всегда должны иметь цель глубокое внутреннее исправление нашего сердца. Поэтому некто сказал о "Добротолюбии", что это "не система спасения, а указатель средств для борьбы со страстями".

Мы часто жалуемся на неблагоприятную обстановку нашей жизни, жалуемся на то, что люди нас обижают, унижают, притесняют, недооценивают и т.д. Но все это только потому, что нет в нас терпения, кротости, смирения. Если всегда удовлетворять наши страсти, то они будут неудовлетворимы и неукротимы. А свобода от страстей дает нам покой и радость в Боге, независимо ни от каких тварных сокровищ мира.

«Ищите же прежде Царства Божия (в сердце вашем) и правды Его (оправдания, очищения от страстей), и это все приложится вам» к Царствию Божию, как неотъемлемое его свойство (Мф. 6, 33). Ибо какое может быть недостаточество жизни и радости там, где будет присутствовать Бог Животворящий, Всеблаженный?

Итак, большинство наших горестей и трудностей есть горькие плоды страстей нашего сердца. А время всегда благоприятно, и каждый день может быть днем нашего спасения от греха и страдания.

Глава четвертая. ДЕТИ

Зачем они в семье — дети? Сколько их должно быть? Как к ним относиться? Социологи обнаружили, что немало взрослых эти вопросы решают сегодня через призму собственных интересов. Существует взрослая жизнь с ее собственными заботами, увлечениями, задачами и целями и существуют дети и связанные с ними совсем иные задачи, цели и заботы. И то, и другое для сегодняшних родителей далеко не всегда совместимые вещи. Поэтому вопрос о том, сколько должно быть детей, в конечном счете решается чисто практически — намучились с первым ребенком или насмотрелись, наслушались, как мучаются другие, и пришли к единодушному мнению: с нас довольно.

Вопрос, заданный социологами: "Как вы относитесь к детям?" — поставил многих людей в тупик. Оказывается, мало кому приходит в голову сознать для себя собственное отношение к своим настоящим или будущим детям. "Как относится к тому или другому поступку ребенка?" — об этом задается множество вопросов учителям в школе, пишутся письма в журнал «Семья и школа». Но как относиться не к поведению детей, а к самим детям? Таких вопросов нередко вовсе не возникает.

— Как отношусь? Люблю его. Бывает, нашкодит — накажу.

Или другой ответ:

— Намучилась я. Иногда после какой-нибудь проделки, думаешь, уж лучше бы его совсем не было. А потом проходит боль и клянешь себя за такие мысли. Как бы я без него…

Но быть может, не только к любви или нелюбви сводится наше отношение к детям? В конечном счете, оттого, как мы к ним относимся, зависит и характер нашего общения с ними, способ реагирования на те или иные их слова и поступки, наше эмоциональное состояние, которое во многом определяется нашими взаимоотношениями с детьми.

Здесь и встает основной вопрос, с которого начался наш разговор, — «Зачем дети в семье?»

Мальчишка оседлал палку и мчится на воображаемом коне через поляну. Грациозный наклон, поворот, прыжок через кочку, призывное лошадиное ржание.

— Тпрр-р-р… Стой! Стой!

Но лошадь взвивается в небо и, почти опрокидывая седока, гарцует секунду на задних ногах. Еще прыжок, еще и, усмиренная, она ровным шагом тяжело идет обратно.

— Мама! Она теперь слушается меня!

— Хорошо, сынок, пусть слушается.

А мальчишка, кажется, и не заметил, что мама отмахнулась от него или растерялась и не смогла найти, что сказать в ответ. Он снова поглощен своей палкой-лошадью и мчится дальше, опять к лесу.

Удивительно разные эти дети. Но в том, как умеют они входить в мир, как умеют встречаться с ним — они одинаковы. Они гениальны. Детской простоте и естественности можно позавидовать. А можно начать учиться у них.

…"Человек в футляре" — так его называли все, кто знал. Занимался он наукой, считался хорошим ученым, у которого остро не хватало времени и, возможно, поэтому бежал шумных встреч, долгих общений с людьми.

Но прошло пять лет, и знакомые перестали узнавать его. Озорной, готовый на неожиданные каламбуры, раскованный в общении, он в считанные минуты мог привести любого человека в счастливое состояние. Ничего похожего на прежнюю замкнутость, угрюмость и необщительность в нем не было и в помине.

Разгадка оказалось простой. У него родился сын. С самозабвением уходил он раньше в свою научную работу. С тем же самозабвением он ушел в общение с ребенком. За пять лет с него слетели все зажимы и страхи, которые держали его в стороне от общения с людьми. А то, что открылось теперь, удивляло всех родных и близких, да и его самого тоже.

Увидев учеников Своих, возбраняющих детям подходить к Нему, "Иисус вознегодовал и сказал: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил на них руки и благословил их" (Мр. 10,13-16).

Эти слова Христовы ставят каждого человека перед фактом особых свойств детской души, которые люди теряют взрослые, но при этом без восстановления их в себе, оказывается, невозможно войти в Царство Небесное.

Значит, просто любить детей — мало. Стать их учениками — вот задача. Тогда начнет открываться в детях то, что не замечалось раньше, то, что до этого ускользало от внимания, не сознавалось или не признавалось за детьми, но составляло на самом деле тайну каждого ребенка. Это четыре свойства, присущих детям.

Первое из них — непосредственность отношения к миру.

Дети убежали в лес или просто на улицу. Они могут находиться там бесконечно долго и при этом быть постоянно активными.

Взрослые так не умеют. Если взрослым разрешить выйти в лес, с условием не углубляться в него больше, чем на пятьдесят метров и не дать им в руки ни корзин для грибов и ягод, ни предметов игр, ни книг, они, спустя некоторое время, начнут скучать. Мир, с его огромными возможностями встреч, оказывается для взрослого закрытым, однообразным и скучным. Лишь там, где взрослый войдет в него со своими задачами, со своими целями, он наполнится для него каким-то содержанием. Вне этого содержания окружающее пространство для него чаще всего кажется пустым.

Видеть в мире природы премудрость Божию, жить ею, нескончаемо открывать ее для себя, чувствовать красоту, непрекращающееся богатство в явлениях природы, происходящих буквально под ногами, и через то благоговейно радоваться Божественному устроению каждого растения, насекомого, камней и воды – эти богодарованные способности взрослый человек потерял.

Увы, со временем с ребенком происходит то же, поскольку любой ребенок рано или поздно становится взрослым. Место непосредственной встречи с миром начинает занимать встреча предназначенная. Взрослеющие дети уже не просто идут в лес, они идут в него «за чем-то». Они не просто встречаются с человеком, а встречаются с ним «для чего-то». В отношениях с миром появляется рационализм. Поведение загоняется в коридор жестко определенной цели и уже редко выходит из него.

…Мама, нагруженная продуктами, бежит к остановке автобуса. Нужно успеть. Дома ждут ее муж, дети и множество домашних забот. Автобус подходит к остановке, а ей нужно еще бежать.

Вокруг шепчет листвой весна. Девчушка с букетиком ярко-желтой мать-и-мачехи бежит к маме, играет на траве белоснежная болонка, забавно прыгают воробьи рядом с хлебным магазином, отнимая крошки у голубей. Но ничего этого мама не видит. Автобус — единственное, что занимает все ее внимание. Вот, наконец, и двери. Она залезает в салон, садится на свободное место, и, счастливая, улыбается соседке:

— Думала не успею, не добегу.

Теперь, когда цель достигнута, можно расслабиться, оглянуться по сторонам. Увы, ненадолго. Скоро уже нужная остановка. Пора сходить и бежать дальше.

Вся жизнь взрослого человека составлена из подобного рода "бега к автобусу". Лишь на короткое время наступит для него передышка, в те минуты, когда цель достигнута, а затем снова будет найдена новая, и начнется привычный бег к ней.

К сожалению, в этих нескончаемых спринтерских рывках мы пробегаем зачастую мимо живых людей, мимо родных и близких, мимо детей своих. На общение с ними у нас просто не остается времени.

"Пустите детей приходить ко Мне". Но сегодняшних детей не просто нужно пустить. Их ко Христу нужно привести. И в этом одно из важнейших назначений семьи. Как же запыхавшаяся и погруженная во множество забот и хлопот мама приведет своего ребенка ко Христу, когда она сама не находит достаточного времени, чтобы самой побыть с Богом без суеты не столько внутренней, сколько хотя бы внешней?

Принимать мир — это значит находить не свое, нам нужное в мире, а видеть то, что есть в нем в действительности и что всегда выходит далеко за пределы наших узких целей.

Этому дети хотят научить нас каждый раз, когда теребят своими вопросами, зовут включиться с ними в игру, тянут к удивительным открытиям, которые они совершили в этом «обычном» мире.

Удивительно то, что взрослый, обучая детей и встречаясь с их "непонятливостью", очень скоро (буквально в течении получаса) приходит в негодование. Дети же годами стучатся к своим родителям и, несмотря на их тугую непонятливость, каждый раз идут к ним с зовущими счастливыми глазами и с увлекающим за собой настроением. Поистине, нужна детская щедрость души, чтобы не ожесточиться, не прийти в состояние досады от бесплодного, порой, общения с мамами и папами.

Необычное всегда рядом. Оно приходит к нам через детскую непосредственность встречи с миром, через свободу от привычных установок, от всезнания, от занятости собственными заботами. Мы слушаем детей и удивляемся их способности так неожиданно видеть мир. А дети предлагают нам прекратить удивление и пойти за ними. Потому что только стоящему на своем — то есть взрослом (а с позиции детей — узком) представлении о мире — все другое, выходящее за рамки устойчивого и известного, будет действительно неожиданным. Для детей же неожиданного в окружающем мире нет. Напротив, они ожидают, всем своим существом предчувствуют и знают многогранность мира, его переменчивость и пластичность. Мир для них — живое движение. Сами они — не вне движения мира, а в нем — столь же пластичные, переменчивые и многогранные. Недаром люди пожилые, побывав в общении с молодежью, чувствуют себя помолодевшими. Любое непредвзятое общение с малыми детьми словно выводит взрослого из его глухого и закрытого состояния. (К сожалению, здесь есть одна трудность. До тех пор, пока взрослый не раскроет в себе этой свободы, ему невозможно показать, что его сегодняшнее состояние действительно закрытое и глухое).

Отказ от общения с детьми — это отказ от подлинной собственной глубины. В поиске новых способностей мы нередко ищем обучающие группы, специальные курсы, призванные разбудить в нас эти способности. И пока мы бегаем за мифическим счастьем, настоящее счастье скучает без нас и без своего дела — обучением своих родителей непосредственности встреч с миром.

— Мама! А лошадка теперь меня слушается!

— Хорошо, сынок, пусть слушается…

Свойство второе — особенность детского нрава.

Есть много взрослых, похожих друг на друга. Детей похожих нет. Пресловутое — все дети рождаются «tabula rasa» (лат. «чистая доска») — давно уже потеряло свою объективность. В одной и той же среде дети не растут одинаковыми. Они растут разными. Более того, чем ребенок меньше, тем более он особенный. Детей можно сделать похожими, массивным «воспитывающим» воздействием, но, в таком случае, мы навсегда потеряем в них их индивидуальное, особенное.

Знание этого открывается родителям как великая тайна каждого отдельного ребенка. После долгих усилий, призванных сформировать в сыне или в дочери желаемые родителями качества, они приходят к открытию, что поступали каждый раз вопреки природе ребенка. Они не видели или не хотели видеть тех особенностей детского восприятия, характера, темперамента, детского отношения к окружающим явлениям, которые присущи не всем вообще детям, а именно данному ребенку и которые не укладывались в русло выбранного родителями воспитывающего действия.

Сколько трагедий разыгрывается в семьях из-за того, что закон особенности каждого ребенка родителями игнорируется. Вместо него включается в действие диктующее воспитание, в котором взрослые исходят только из своих представлений, из своих образов желаемого. Увы, зачастую эти представления не имеют никакого отношения к их собственному ребенку, потому что это образы должного поведения детей вообще, образы сборные, освобожденные от особенного, Богом ему данного, приведенные к общепринятому стандарту, причем иногда принятому не в целом обществе, а в конкретном социальном окружение родителей.

Нет ничего удивительного в том, что движимые обобщенными представлениями родители не подозревают, что в ребенке есть нечто, что нужно еще разглядеть, почувствовать, открыть для себя. Им не приходит в голову, что именно это нечто составляет главную суть ребенка и от того, насколько будет оно понято, зависит, дадут ли взрослые возможность проявиться в ребенке индивидуальности или заглушат и сломают в нем эти драгоценные его свойства.

— Мама, я куклу дала Кате. У нее такой нет.

— Но и у тебя теперь нет куклы. Машину отдала Мише, скакалку — Наде. Скоро ты и меня кому-нибудь отдашь.

— Разве бывает, чтобы у кого-то не было мамы?!

Вслушайтесь в эту последнюю фразу ребенка. Она не просто сказана. Сколько тонких смыслов скрыто в ней. Смыслов реальных, действительно и серьезно переживаемых детским сердцем. Услышит ли все это мама, заполненная досадой по поводу безвозвратно отданной куклы?

В детях не все так просто. Не просто еще и потому, что индивидуальные их свойства далеко не все бывают положительными. И тем внимательнее должно быть наблюдение взрослых, тем более чутким должно быть их сердце, чтобы разглядеть худые особенности в ребенке и правильно повести себя по отношению к нему. Повести себя, исходя из его свойств, а не из своих представлений или представлений какого-нибудь учебника.

Обобщенное знание, содержащееся в учебниках и книгах по воспитанию, часто используется нами для того, чтобы все богатство частного свести к одному общему.

Не так совершается общение святых с детьми. Вот старец Серафим Саровский сначала спрятался от людей в траве, но услышав детские голоса, зовущие его, «не выдержал, не устоял перед детским зовом, и над высокими стеблями лесной травы показалась его голова. Он положил палец к губам, и умильно поглядывал на детей, как бы упрашивая их не выдавать его старшим. Затем он протоптал к ним дорожку через всю траву, опустился на землю и поманил детей к себе. И маленькая девочка Лиза первая бросилась к нему на шею, прильнув нежным личиком к его плечу. И каждого из детей, окруживших его, он прижимал к своей худенькой груди. Потом Лиза скажет своей старшей сестренке: «Ведь отец Серафим только кажется старичком, а на самом деле он такое же дитя, как ты да я, не правда ли, Надя?».

Святитель Тихон Задонский, бывало, скажет детям:

— Дети, где Бог наш?

Они единогласно и громко скажут:

— Бог наш на небеси и на земли!

— Вот хорошо, дети, — скажет им святитель и погладит рукою всех по головке, даст по копейке и белого хлеба по куску.

При этом он обращал внимание на их склонности и расположения, добрые склонности старался укреплять, а худые искоренять. Случалось, что одному он даст больше, другому меньше; получивший мало, случалось, начинал гневаться на Святителя, завидовать товарищу, а иногда бывало и то, что такой начинал силою отнимать у другого лишнее против него. Начинались ссоры, слезы, а иногда и драки. Тогда Святитель старался пристыдить виновных, пробудить в них раскаяние и расположить к братолюбию и вот, иные друг другу в ноги кланялись и лобызались.

Вглядываясь, вслушиваясь в эти рассказы из жизни святых, как важно нам уразуметь, что правильное, открытое отношение к детям ведет взрослых к чувству реальности. Вне такого отношения мы часто находимся в собственных установках, представлениях, в своих фантазиях. В согласии с ними мы действуем и в согласии с ними ожидаем каких-то результатов. Но результаты получаются другие, мы начинаем нервничать, сердиться и требовать. Ухудшаются отношения, а дети не меняются. Бегут месяцы, годы. Опускаются бессильно руки, и мы отдаемся ходу событий. То есть отдаемся тому, что есть в самом ребенке. Тогда и открывается особенное в нем. С этого времени поступки наши становятся все более и более мудрыми. Значит, появляется действие, согласное с реальностью.

Так приходит мудрость жизни. Мудрость, в которой взрослому открываются глубокие смыслы происходящего в мире. Никакое чтение книг, никакое общение с людьми не способно передать человеку то, что дает ему жизненный опыт. Обретением его становится весь путь самоуверенных проб и упрямых ошибок, пока идут бесчисленные попытки повернуть движение жизни в свое русло. Но жизнь не сворачивается. Жизнь постигается. Когда приходит разумение этого, в самих родителях открывается сокровенное чувство особенности другого. Уже с высоты жизненного опыта открывается, как грубо и жестоко гнали они и в себе свое особенное, как не хотели слышать его, как попирали его в угоду временным целям. В тишине сердца медленно приходит озарение, меняя в родителях отношение к себе, к людям и к своим детям.

Как много наломано дров родителями, которые начали путь собственного воцерковления и повели, силою потащили за собою детей. Не научившись перед этим слышать ребенка, тем более подростка, не умея обращаться с его особенным чувством жизни, не различая в нем, где его худое, где доброе, не улавливая меру его благоговения перед святыней, перед Церковью и Богом, вообще не подозревая, что вера в детях проявляется в благоговении, а мера веры оценивается временем, в течение которого ребенок способен сохранять благоговейное настроение.

Свойство третье — опережение рассудка детскою преданностью и заботой.

В детских поступках чуткость и внимание к другому и искреннее обращение от всей души и всем сердцем обычно опережают информативное общение с ним. Дело и слово ребенка не расходятся, он весь присутствует в тех словах, которые произносит. Но при этом не сами слова имеют силу действия, а то чувство, которое облекается в эти слова, то движение души, которое совершает ребенок.

Удивительно, в ситуациях острых, опасных для жизни и у взрослых людей размышления над собственными поступками исчезают. Вместо них происходит спонтанное, интуитивное действие. Если человек полностью отдается ему, он перестает испытывать страх за себя. Наоборот, появляется предельная отданность другому, готовность к бесконечному самопожертвованию. Резко обостряется чувство ситуации. Движения становятся лаконичными, четкими и верными. Опережение человеческого проявляется в таких случаях в полную силу. Это точное и действительное знание происходящего, безошибочность поступков и самопожертвование ради другого.

Так действуют матери, преданные своим детям. Так поступают люди в минуты опасности, так ведет себя добрый, душевно открытый и сострадающий другим человек, так живут дети. Сострадание другому, сорадость с ним опережают действия и подчиняют своей логике человеческие поступки. Другой, с его нуждой, с его настроением, с его желаниями и мечтой становится целью заботы. Действия вне этой заботы о другом исчезают совсем, просто перестают существовать.

Сердечная обращенность к матери и отцу дает ребенку удивительное свойство, которое позволяет ему уберечься от суждений посторонних людей. Неважно, как будут относиться к его родителям посторонние — он принимает и знает их, родителей, лучшими в мире. Это неискаженное, доброе и преданное восприятие. Это верность своим родителям. Такой же верностью своему ребенку живут все любящие родители.

Действие закона опережения универсально. Оно проявляется во всех ситуациях, от безобидных до смертельно опасных, проявляется одинаково — в бесконечной отданности другому. Действие этого закона не позволяет раздумывать над тем, например, хороший или плохой человек тонет. Тонет человек — и все остальное уже не важно. В любви друг к другу закон рождает невосприимчивое состояние влюбленных к любым насмешкам и замечаниям в адрес любимого. Он же проявляется в удивительном свойстве любящих — бережности.

Если взрослые значительную часть жизни относятся друг к другу вне этого закона, дети, особенно маленькие, ни на одно мгновение от него не отходят.

Какой предмет в школе детям нравится более всего? Тот, за которым стоит полюбившийся им учитель. Как отнесутся дети к словам, сказанным тем или иным взрослым? Так, как относятся они к этому взрослому. Если человека они не принимают, не будут приняты и слова его, какими бы правильными они ни были.

Неосознанно следуя этому закону, дети очень чутко воспринимают отношение к себе со стороны сверстников и взрослых. Более того, они улавливают то действительное движение, которое происходит в душе другого.

Взрослый недоволен ребенком, но пытается скрыть свое состояние и подойти ласково. Сложные чувства испытывает он в эти минуты. Столь же сложную гамму состояний переживет и ребенок. Разной будет его реакция. Один закапризничает, другой молча примет, третий щедро откроется навстречу взрослому, помогая ему справиться с собою.

Если же взрослый не скрывает своего недовольства — досады и раздражения — состояние детей становится все более сложным. С одной стороны, это растерянность и недоумение. В момент, когда действие совершалось, ребенок не знал о его недозволенности. Теперь он поставлен перед фактом обвинения. Взрослому очень понятно состояние недоумения и даже возмущения, когда его просят пройти в отделение милиции и объявляют, что он нарушил закон. Нарушая, он не знал, что совершаемые им действия караются законом. Теперь его ставят перед фактом обвинения и показывают нужную статью в законодательстве.

Ребенок стараниями своих родителей в этой ситуации оказывается порой по несколько раз в день. Это ситуация неожиданной вины. Ребенок не успевает ее сознавать, как уже принимает ее или вынужден принять.

С другой стороны он переживает боль низведения, когда взрослый не просто указывает на проступок и объясняет, что в нем плохо, а, не успев объяснить, уже досадует и раздражается. В эти минуты отец или мать находятся в состоянии отторжения уже не поступка, а самого ребенка, который этот поступок совершил. Это отторжение и улавливает ребенок. Если у взрослого раздражение и крик со стороны третьего лица задевает самолюбие, то у ребенка отторгающее действие души родителей — это прежде всего разрыв, нарушение общения с ними. Здесь не столько боль задетого самолюбия, сколько боль нарушенного общения, единодушия.

Неудивительно, что в классах, где работают учителя, не любящие детей, сами дети становятся черствыми и жестокими по отношению друг к другу и к окружающим. В семьях, где нет радушного отношения к детям, вырастают эгоистичные, душевно сухие люди. В каждом таком случае нарушается прежде всего человечность общения между взрослым и ребенком. Дети очень по-разному реагируют на это нарушение. Одни озлобляются, другие начинают проявлять истеричность, третьи становятся просто неуправляемыми — молча могут делать свое, четвертые замыкаются. У всех таких детей проявляются свои тайны, которые могут быть доверены посторонним людям, но не родителям и учителям.

Причиной любого нарушения или искажения ощущения является нарушение закона опережения. Значит, какие-то другие интересы в родителях начинают доминировать над сердечной преданностью своему ребенку. Человеческое в общении не опережает.

Дети в семье — это чуткий барометр, указывающий родителям на малейшее нарушение этого закона. Показания этого барометра нужно научиться слышать. Если этого не произойдет, настоящего общения в семье не будет. Для детей это обернется ситуациями горьких переживаний, полной или частичной потерей единодушия с родителями. Для взрослых это выльется в медленное угасание в них свойств душевности и сердечности. Однако свято место пусто не бывает. Вместо этих свойств будут прорастать другие. У одних проявляется нервозность и вспыльчивость, у других — равнодушие ко всему, что происходит вокруг и отданность своим удовольствиям, у третьих — ожесточение на себя и на свою судьбу.

Жизнь может вести человека к умудренности, а может привести к тупому отчаянию, раздраженности на весь мир и на всех людей в нем. По какому из этих путей пойдет человек, зависит от него самого. Если же он выбирает путь первый, тогда лучшими и самыми большими учителями для него будут собственные дети.

— Родится ребенок, у вас все будет по-другому. Не торопитесь отчаиваться, — советуют старшие.

И действительно, склоняясь над колыбелью своего первенца, родители забывают недовольство друг другом. С одной стороны, действительно некогда ссорится, с другой, — вступает в действие закон опережения. И все, что раньше могло раздражать, теперь, в лучах душевного тепла к ребенку и друг к другу, растворяется.

Нужно иметь каменное сердце и узкое самоутвержденное сознание, чтобы с рождением ребенка прийти в семье к обострению отношений. Если же это происходит, родителям необходимо сделать срочную остановку и оглядеться. Пусть судией для них в этом случае станет сам новорожденный. Второе – пусть прислушаются к голосу совести. Третье – пусть прислушаются к голосу веры.

Рождение первого ребенка всегда связано с состоянием частой и глубокой растерянности. Что делать с ним, когда он, не прерываясь, плачет несколько часов подряд, как быть, если не принимает соску, куда кидаться и что делать, если заболел?

Уход за вторым и особенно за третьим ребенком во многом упрощается. Не потому, что родители меньше заняты им, а потому что исчезает суетливость и метание из одной крайности в другую. Появляется опыт, то есть то знание жизненных ситуаций, которое позволяет без рассудочных взвешиваний "за" и "против" поступать правильно. Обретение этой мудрости всегда связано с утончением внимания и чуткости к ребенку. Последнее позволяет родителям улавливать очень слабые и незаметные постороннему взгляду перемены в настроении и в физиологическом состоянии ребенка. Теперь они уже могут упреждать многое, о чем раньше ребенку приходилось объявлять через плач и крик.

Однако самые удивительные перемены происходят со способностью взрослых к тонкому, душевному общению. С рождением каждого нового ребенка всегда открывается целый пласт в общении с ним. С изумлением родители начинают понимать, что ребенок несет в себе мир огромный, неизмеримый взрослым сознанием. Вхождение в этот мир приносит ни с чем не сравнимую радость открытий и озарения. Приносит уже потому, что способ действия в этом мире совершенно иной. Это не рассудочное наблюдение, не логический анализ, не эксперимент. Это душевное взаимопроникновение, при котором взрослый перестает быть внешним исполнителем действия, он всею душою становится самим действием. Движение и взрослый сливаются. Особым свидетельством этого слияния становится неизвестная раннее внутренняя свобода и связанная с нею простота и естественность движений. Чувство свободы — можно так об этом сказать.

Не всем будет понятно, о чем здесь идет речь, но многим мамам, у которых трое или больше детей это понятно. Вне опыта ухода за детьми нельзя прийти к этой тонкости общения. В силу этого чуткое женское сердце всегда подсказывает ей не ограничивать семью одним или двумя детьми. Минимум — трое.

Лишь отданность рассудочной рациональности, да жизнь в самоугодии могут привести женщину к сердечной глухоте и она не услышит тонкого зова своего сердца. Тогда будет придумано и найдено множество оправданий ограничению рождения детей. Эти оправдания будут весомы, житейски понятны и беспрекословны. Лишь одного в них не будет. Следования закону опережения того, что дано Богом — человеческого в человеке. Все человеческое будет спать.

Там, где закон опережения становится жизненным законом мужчины и женщины, вопрос о количестве детей не обсуждается. Рождение детей становится для супругов высшей радостью, потому что связанно с открытием для себя одновременно двух миров — мира детской души и мира собственного. И то и другое в Боге беспредельны. Соприкосновение со вторым ребенком приоткрывает знание об этом как близкое эхо не проявленных в себе возможностей. Общение с третьим ребенком делает это знание о беспредельности миров явственным.

Неудивительно, что третьи дети вырастают всегда душевно более тонкими, чем старшие. В этом заслуга родителей. Это они обрели душевную утонченность и передали ее ребенку.

В сказках всех народов третий ребенок в дополнение ко всему еще и умница. И этому есть действительная причина. Пока старшего ругают — младший мотает на ус. Он проживает опыт ошибочных поступков не через собственные действия, а через действия старших братьев и сестер, естественно, что его собственные поступки при этом оказываются более умными. Окруженный одновременно многими старшими (родителями, братьями, сестрами, дедушками и бабушками), он получает больший опыт подчиненного поведения. Это происходит в тех семьях, где младший знает свое место, всеми старшими от него требуется почитание и послушание. Не так, как в современных семьях, где младший становится царьком и своими хотениями, при активной поддержке бабушек и дедушек, заставляет всех крутиться вокруг себя. Напротив, он слушается всех и чтит каждого. Сложные отношения подчинения формируют в нем и сметливость, и чуткость, и умение подойти к человеку. Правда, при всей желательности этих свойств рождается опасение трансформации их в хитрость и утонченный рационализм. Чувство такой опасности выводит родителей к новой глубине мудрости, которая формирует в них готовность к поступкам, не позволяющим младшим детям развиваться эгоистами.

Именно третьи дети дают возможность родителям уразуметь глубину закона опережения. Интересно, что с постижением этой глубины меняется и внешнее поведение взрослых. Они становятся уравновешенными, спокойными, появляется простота и внутренняя содержательность в словах и действиях.

Эти глубокие перемены связаны в немалой степени и с переоценкой ценностей, которая непременно происходит с рождением каждого нового ребенка. Первое время с болью, а затем просто и свободно родители начинают отказываться от увеселительных мероприятий, от престижных покупок лишней мебели, дорогой аппаратуры, от беспрерывного бега за модной и стоящей большие деньги одеждой, ограничивается посещение музеев, театров, кино для себя и появляется все большее вхождение в мир Церкви и народной культуры вместе с детьми и для них. Одновременно с этим умножается область детского труда и ответственности.

При этом у взрослых не возникает сожаления или чувства утраты только лишь потому, что место обесцененных ценностей занимают ценности другие.

Мы привычно говорим, что духовные ценности выше материальных. Однако, что кроется за духовностью, мы не всегда понимаем. Но и само искусство черпает свою силу из духовности, то есть из сокровенных глубин общения человека с Богом.

Открытие мира духовного происходит там, где закон опережения, свойственный детям, становится от Бога поставленным законом и для их родителей. Тогда открывается смысл многого, что происходит вокруг. А знание тонких смыслов жизненных явлений, вытекающих из чувства Промыслов Божиих о человеке, дает ту неспешность и тишину поступков и действий, которые всегда свойственны мудрости.

Свойство четвертое — цельность отношения к миру.

Все, что происходит в сознании человека, выявляется и в его отношении к миру. Использование одного и того же предмета, например, книги, зависит от человеческого отношения к ней. Собственно само использование — это и есть то или иное отношение к данной книге. Один берет ее как предмет чтения, другой как тяжесть, которой нужно придавить склеиваемые поверхности, третий как оружие защиты и нападения, четвертый как бумагу для разжигания костра, пятый как источник обогащения и т.д. Одна и та же книга, но как по-разному с ней обходятся люди. По-разному, значит, каждый в согласии со своим отношением к ней.

Если внимательно присмотреться к человеку, окажется, что нет поведения, которое по сути своей не было бы тем или иным отношением. Я беру кусочек мела и начинаю писать на доске. Элементарное действие, но оно есть мое отношение к этому кусочку мела как к инструменту письма. Не появись во мне такого отношения, я бы не взял в руки мел или взял бы его для другого действия. Мое внутреннее представление о меле как о средстве письма, есть неявное отношение к нему. Мое действие — взял мел и стал писать — есть все то же отношение, только уже явное, вылившееся в поступок.

Что-то в человеке остается как неявное отношение — мысли, ожидания, нереализованные желания, впечатления. Но многое переходит и во вторую фазу — явного отношения, когда мы видим человеческие поступки, действия. В человеческом поведении нет ничего, что не прошло бы внутренней неявной фазы отношения. Недаром тонкие психологи по внешнему поведению человека очень точно судят о внутреннем его содержании. Все проявляется в явном виде, ничего не остается тайным, нужно только уметь читать.

Если попробовать выделить все отношения человека в четыре группы, получится следующее. Отношение к себе — физическому и духовному, второе — отношение к миру, к предметам, к вещам, третье — к людям, и четвертое – к Богу.

Первое проявляется в заботе о своем теле, о своем здоровье, о своем эмоциональном состоянии. Это увлечение физкультурой — утренние зарядки, бег трусцой, питание по определенной диете, водные процедуры, бани и т.д. Иное — отношение к духовной стороне жизни. Многие люди до сих пор под этим подразумевают отношение к книгам, театрам, кино, картинам и концертным залам, к собственным занятиям различными ремеслами и художественными промыслами. Но лишь с обретением веры в Бога человеку открывается собственно духовный мир – отношение человека с Богом, совершающиеся во Святом Духе, в действии Его благодати.

Второе — отношение к миру — формируется в процессе обучения в школе, институте, в собственных исследованиях и поисках, в наблюдениях, в повседневном общении с предметным и вещественным миром. Здесь мы знакомимся с устроением Богом сотворенного мира, нам открывается премудрость Божия в глубине устроения отчасти постижимого нами мира.

Третье — отношение к людям. Формируется оно частично через беседы дома и в школе, частично через чтение художественных книг, а, в основном, в непосредственном опыте встреч и общения с людьми сначала в семье, потом за ее пределами. В этом общении значительное место занимает наш падший человек. Он увлекает общение в механизмы самоугодия, самоутверждения, тщеславия, надмения, взаимных притязаний, претензий, взаимного услаждения телесностью, чувственностью друг друга.

В то же время богодарованная природа человека открывается в чувстве долга, жертвенности, в искренности, правде, честности, в чувстве совести, в попечении, заботе о другом, в почитании, любви, то есть во всяком дарении другому жизни.

Четвертое – отношения с Богом. Вера в Него, общение с Ним, упование на Него, обращение к Его помощи и заступничеству, жажда святости и чистоты ради Него, угождение Ему в исполнении Его воли, покаяние ради восстановления мира и единения с Ним, любовь к Нему.

Особенностью детей, в отличие от взрослых, является цельное отношение к миру, людям, к себе и к Богу. Оно не распадается на четыре отношения, как это происходит у взрослых. В каждый миг в жизни ребенка в нем одновременно проявляются все четыре отношения. Предметы окружающего мира им одушевляются, освящаются верою и пропускаются через собственное восприятие. Ребенок так же относится к предметам, как относится к самому себе, потому что и то и другое для него есть стороны одного и того же явления — его со-присутствия в живом Богодарованном мире.

Это легко увидеть, если быть чутким в общении с детьми. Да и любой взрослый может вспомнить свои детские впечатления. Не памятью вспомнить, а всем собою заново пережить на какое-то мгновение состояние детства. Это происходит особенно сильно при встрече с предметами детства или с местами, где проведены юные годы.

Какая-то перемена происходит в душе, и на минуту начинаешь воспринимать окружающее так, как воспринималось оно в детские годы. Словно врывается в сознание порыв иной жизни. Все оживает вокруг — песок, деревья, дома, воздух, все наполняется тончайшими вибрациями жизни, мира и радости. Рождается странное для взрослого ощущение душевной родственности всех окружающих предметов. Потом, по мере воцерковления, оно освящается благоговейным чувством благости Божией, в которой устроен весь мир, чувством благолепия во всех предметах и явлениях природы и одновременно благодарности Богу за возможность прикоснуться к Его премудрости в мире. Тогда с удивительной отчетливостью проступает восприятие настроения атмосферы, времени года, времени суток. Единение с миром становится неожиданно сильным. И от этого невольно приходит изумление — глубокое и тихое. Так вот чем, оказывается, было богато детство.

Иногда это цельное отношение к миру испытывают и взрослые. С кем-то это происходит во время отпуска. Человек оставляет в городе свои повседневные заботы, бросается в лес и отдается природе. С другими — в период влюбленности, с третьими — по завершению значимой и большой работы. С четвертыми – после Богослужения. Состояние это приходит всегда неожиданно и потом заставить себя пережить его вновь не удается. Лишь в общении с детьми оно, однажды уловленное, может становиться частым, пока не перестроится все взрослое сознание и взрослый человек не обретет этой удивительной способности детей — цельно воспринимать мир и себя в мире.

До такого перерождения, духовные ценности отождествляются взрослым с миром идей. Идеи он ищет и находит в книгах, картинах или музыкальных творениях, в устроении Церкви, в ее богословии. Именно идея вдохновляет и приковывает его к произведению искусства и к жизни Церкви. Это и есть то единственное высшее, что способен пережить человек, потерявший живую веру и цельность отношения к миру и к себе. Напротив, обретение цельности выводит его на иной уровень отношения ко всему, что создано человечеством. В каждом отдельном творении для него оживает все движение жизни, заключенное в символический язык произведения.

Символ оживает в самом человеке и переживается им как собственное движение. Отсюда такая глубина со-переживания и такое проникновение в смысл созданного другим. Происходящее на полотне или в музыке, в книге или в кино, в научном творении или в архитектурном произведении, происходит одновременно и в нем, становится его опытом жизни, его мудростью, его глубиной.

С другой стороны, через созданное руками человека ему открывается смысл не только самих творений, но и смысл и глубина Богом созданного мира. В этом центральное отличие действительного восприятия-сопереживания от восприятия рассудочного, воспринимающего лишь идею, заложенную в данной картине или книге.

Рассудком понимающий идею не обязан поступать в согласии с нею. Постигающий смысл сердцем и духом, вести себя наперекор постигнутому уже не может. Смысл происходящего в мире становится смыслом его собственного движения. От Бога поставленный высшим творением Им сотворенного мира, он не может сознавать себя вне целого и вести себя наперекор ему. Он слышит мир и начинает слышать Богом освящаемое свое бытие в мире. В обретении этого освященного бытия и заключается тайна обретения смиренномудрия. Опережение богодарованного или освященного человеческого в человеке становится основой отношения к себе, людям, к Богу и ко всему, что создано Им.

Встреча с реальным миром становится для человека бесконечным постижением скрытых в нем смыслов или божественных логосов. Оттого в этих встречах вновь начинается жизнь. Все проявления мира дают начало для внутренних, всегда тихих, сокровенных озарений. Через всю жизнь идет постижение мира и его, Богом положенных, тайн.

Процесс этот невозможен вне общения с людьми, и тем более, вне общения с Богом, потому что восприятие каждого индивидуально, а значит ограничено. Через эту объективную индивидуальность или ограниченность каждого приходит к нам объективная, т.е. действительная многовариантность мира. Каждый предмет и явление природы несет в себе множество свойств. Воспринять всю их полноту один человек не может. Помехой ему будет его собственная индивидуальность. Она способна воспринять лишь резонансные ей качества и признаки существующего в этом мире. Другая индивидуальность может принять другие качества

Это простое, но глубокое по смыслу свойство мира знакомо хорошо детям, но очень странным и нелепым может показаться взрослым. Лишь с приходом к цельному отношению к миру оно перестает вызывать сомнения. Тогда становится понятной детская тяга к проникновенному, содержательно насыщенному, т.е. взаимо обогащающему общению.

Для них каждое открытое общение со взрослым — встреча со всей глубиной сопереживания и проникновения в мир взрослых, через которых для них открывается мир вообще. Удивительная скорость детского восприятия и преображения, которая поражает всех исследователей, связана с этой способностью детей в общении с другим человеком, цельно воспринимать мир. Запечатлевающие возможности при этом возрастают в несколько десятков раз. Кто из взрослых не знает, что яркие впечатления жизни запоминаются без всяких усилий.

Душе свойственно все, что было ее жизнью, хранить не только как память о жизни, но как всегда продолжающуюся жизнь. Не отображение жизни, но сама жизнь свойственна живой душе. Такая жизнь не во времени происходит, но существует всегда, т.е. ныне и присно. Дети в таком восприятии мира находятся постоянно.

К такому восприятию дети зовут всех взрослых. Без нравоучений, без лишних слов, в конкретном действии, без устали показывая, как можно относиться к миру:

— Мама, посмотри, какое лето мокрое — все окошки водой забрызгало.

О кукле:

— А мы возьмем с собой Машу? Она будет сидеть у тети Клавы за шкафом и тихо слушать. А потом мы ее заберем обратно.

— Папа, ты почему маме сказал: "До свидания"? Ты ей скажи: "Пойдем с нами".

Дети делают все, чтобы быть понятыми, но взаимопроникающее общение возможно лишь в одном случае — если родители захотят их услышать. Тогда в устремлении разумения начнется работа души, которая перестроит сознание взрослого. Произойдет это незаметно. С какого-то момента отец и мать начнут чувствовать себя необыкновенно свободно и легко. Многие заботы, из тех, что раньше тяготили, навевали скуку и тоску, станут выполняться как бы сами собой. Насыщенность дня будет вести уже не к усталости, а к удовлетворенному состоянию цельно прожитого дня.

Изменится самочувствие в сторону уравновешенности. Полностью уйдут нервозные проявления там, они где были. Выровняются все физиологические реакции организма. В том, что произойдут такие изменения, нет ничего удивительного. Цельность отношения к миру, к людям и к себе есть по глубокой сути своей гармония — то высокое состояние, к которому стремится каждый, и немалыми помощниками в этом стремлении оказываются наши дети.

Как же относиться к ним?

Чтобы воспитать детей в христианском звании, немало нужно приложить усилий, с одной стороны обуздывающих худое в них, с другой – поддерживающих и развивающих доброе. Святитель Тихон Задонский упреждает: «Что смолоду научится, того и в следующем житии держаться будет. Когда в добре и страхе Господнем воспитан будет, таково и житие будет провождать. Но как человек есть к злу склонен, то удобно всякому злу смолоду научается… Сей пример научает тебе детей своих добре воспитывать и в страсе Господни и наказании содержать».

Увы, эти слова Святителя современный родитель воспринимает чаще всего сразу к действию, не подозревая, что действительное воспитание в страхе Господнем совершается не в дисциплинарных действиях только по отношению к детям, но прежде всего в любви к ним. А это значит, в способности слышать и чувствовать все свойства и всю глубину детской жизни и идти не наперекор ей, подозревая или видя в ней сплошное зло и непослушание, а следуя добру, заложенному в свойствах и характере детской души. «Юные бо люди более научаются от дел, нежели от слов и наказания… Потому сугубое горе отцам, которые не токмо не научают детей добра, но соблазнами своими подают повод ко всякому злу! Таковые отцы не телеса, но души христианские убивают».

Стать добрым отцом и добрым родителем, добрым не в пожеланиях только и призывах, а в действительных свойствах своей родительской души – в этом задача. И задача для сегодняшних родителей наитруднейшая. Поэтому прежде, чем говорить об отложении в детях зла, мы стали говорить о том, как услышать в детях добро, чтобы от него началось все дело христианского воспитания детей. Как же в таком случае начинать относиться к детям? И это прежде, чем начнется отношение к худому в них.

Наверное, также, как мы относимся к растениям, которые сажаем на клумбах. Мы наблюдаем, как появляются всходы, как наливаются бутоны и распускаются затем цветы. Мы любуемся их красотой и никому из нас не приходит в голову брать ножницы и резать лепестки, чтобы сделать из простого цветка махровый. Мы не хватаем краску и не начинаем поливать цветок, чтобы неугодный нам цвет перекрасить в другой, приятный нашему глазу. Но мы очень много прилагаем усилий, чтобы взрыхлить почву, удобрить ее, вовремя и в меру полить, в заморозки прикрыть растения пленкой, в жару притенить. Мы создаем условия. Но ни в мыслях, ни в действиях не прикасаемся к тому, что растет и распускается по законам Богоданной природы. Напротив, предельная бережность к добрым особенностям каждого цветка. Даже невзрачные цветы несут в себе какие-то свойства, за которые мы выделяем их среди прочих и по-своему любим их.

В этом смысле дети не отличаются от растений. Отличаются, к сожалению, наше отношения к ним. В ребенке мы видим пустой сосуд, который нужно наполнить содержанием. В то же время в едва появившихся проростках растений мы предвидим будущий цветок, который доставит нам радость и, в ожидании этого цветка, мы заняты лишь уходом за побегом, но не заполнением его нам угодным содержанием. В результате по проростку растения мы верим — цветок будет. А по поводу ребенка — нет, мол, "еще неизвестно, будет ли из него толк". Мы не верим в его по образу Божию созданную природу. В результате, все наши хлопоты вокруг ребенка все больше смещаются от распознаний в нем доброго и создания условий для него к торопливому наполнению содержанием. Появляется требование, сложное чувство, сотканное из множества ожиданий: чтобы делал, как говорят, становился таким, каким родители хотят; ответно любил, был благодарен, был благочестив, добронравен… И все это прежде, чем мы услышим в нем собственную способность к благочестию и добронравию.

Требование рождает цепь действий, призванных обеспечить ожидаемое. Из года в год отбираются методом проб и ошибок наиболее эффективные. Занятые столь трудной работой, родители перестают замечать, что давно уже держат в руках ножницы и краску и с самозабвением режут и красят сначала листья, а потом и лепестки удивительного растения, так и не узнав его настоящего цвета. Правда, в самом цветке ничего удивительного они не находят. Им больше нравится то, что получается в результате их личной обработки ножницами и красками.

Но если в каждом проростке уже есть взрослое дерево, также и в каждом ребенке уже есть человек, более того, уже есть образ Божий. Знает, правда, об этом только вера. Если веры нет, то и нечем узнать, что есть Бог, но тем более, нечем узнать, что в каждом человеке, а равно и в ребенке, есть образ Божий. Если ты в Бога веришь, а в образ Божий, в Его творение не веришь, то тщетна твоя вера, не зря же Господь говорит нам: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13, 35). Если среди цветов нет похожих одного на другой, также и среди детей нет одинаковых. Как важно понять эти два небольших постулата, чтобы начался поиск, что человеческого, т.е. Богом данного, несет в себе каждый ребенок и в чем заключается особенность любого из них.

Когда семена прорастают, мы ежедневно подходим к грядке и подолгу сидим над побегами, наблюдая каждый. Но такое же наблюдение тем более необходимо в общении с детьми. Без этого тонкого любящего наблюдения, без устремления разуметь особенное в них, мы никогда не сможем прийти к правильным отношениям с ними.

Итак, живое наблюдение откроет нам четыре свойства, присущие детям, но потерянные нами, взрослыми: непосредственность восприятия мира, особенность характера, нрава, следование закону опережения и цельность встречи с людьми и миром.

Каждое из этих свойств не поддается никакому описанию и не передаваемо в рассказе. Как нельзя написать учебник любви, так невозможно пытаться создать методику, обучающую этим четырем свойствам. Обретение их приходит в непосредственных встречах, в личных контактах с теми, кто несет в себе эти свойства — с детьми. Так, в минутах взаимопроникающего общения взрослый улавливает сокровенное движение любого из них. Дети в этом общении ничего не объясняют. Как великие мастера воспитания, они создают атмосферу действия, вводят в нее, и плечом к плечу, в едином устремлении, в одном дыхании ведут к событию. А когда получается, заливаются счастливым смехом, обладающим воодушевляющей и вдохновляющей силой, и, окрыляя своей поддержкой, не давая себе отдыха, рождают новую ситуацию и опять ведут. Они не дают опомниться, предлагая десятки вариантов, неожиданных образов, сбивающих с привычных установок действий. Тот, кто пробовал отдаться без оглядки этой стихии детского руководительства, знает, какие глубины открываются в этом, казалось бы, обычном и примелькавшемся нам мире. Но однажды, всерьез и по-настоящему испытав эту глубину, навсегда заражаются жаждой всего, что открывается в ней. Тогда уже без всяких сомнений признаёшь свое ученичество и без остатка отдаешься нелегкой школе обретения жизненной мудрости, идущей через детей.

Создать условия преображения детей — это и значит отчасти пойти к ним в ученики. В непосредственности общения с ними, цельности встречи и сердечной, опережающей заботе о них — одна из возможностей обрести собственную свободу родительской души. Встреча двух особенных миров неизбежно рождает движение преображения. Это следствие вытекает из закона опережения или фактически есть второй закон человеческого общения.

СПОСОБ РАБОТЫ

Посчитайте, сколько времени в течение дня, недели и месяца вы проводите в полном составе семьи, т.е. когда вся семья в сборе. В этом времени выделите часы:

а) когда вы все заняты одним делом;

б) когда одно дело вы выполняете все, но поэтапно (одно делает мама, другое — папа, третье и четвертое — сын и дочь);

в) когда вы все дома, но каждый занят своим делом (совместный просмотр телевизора внесите в пункт "в", а вот обсуждение фильма или передачи — в пункт "а").

Теперь осталось рассчитать соотношение времени и картина семейного общения предстанет в наглядном виде. Тревогу должна вызвать низкая доля, приходящаяся на время "а".

Чтобы действительно поправить положение в семье, необходимо перестроить весь распорядок дня и содержательно пересмотреть все дела, которыми заняты взрослые. Для того чтобы открыться для другого, необходимо оказаться с ним в одних делах. В ином случае другого вовлечь в свои дела, но в основном, самому войти в дела другого.

Самое легкое — это разделить все в доме на обязанности: женские, мужские и детские. Разделенность в делах незаметно вносит в атмосферу семьи человеческую размежеванность. Принципиальность в разделении дел одновременно несет и жесткость, и сухость, и черствость в общении.

В то же время, взаимное участие в делах друг друга приводит к тому, что вся семья постоянно занята бытом, а дел становится все больше и больше. Нужна золотая середина — и дела нужно разделить и взаимную помощь друг другу сохранить.

К разделенности дел можно прийти спустя многие годы совместной жизни. Внутренняя логика развития отношений сама приведет к выделению дел, закрепленных за тем или другим членом семьи. Это не будет внешним закреплением по примеру окружающих или по требованию или капризу одного из супругов. Это образуется как результат многих совместных действий, в которых многократно будут меняться роли, бережно определяться склонности и формироваться способности каждого из супругов.

В начинающей семье совместное исполнение домашних дел — центральная необходимость.

Весь способ работы в этом направлении заключается в том, чтобы несколько дней в неделю — от двух до четырех — поставить себе в необходимость подключаться к любым делам, которые выполняет другой, неважно, взрослый или ребенок.

В одном случае это будет мимолетная помощь — перенести с места на место кастрюли, поднять упавший предмет, включиться в поиск потерянного предмета, принести недостающие предметы обеденного стола, подать или достать с полки книгу, выключить магнитофон, включить лампу и т.д. В других случаях это будет помощь более ощутимая — вытереть помытую посуду, прополоскать и отжать белье, сходить в магазин за продуктами, подмести опилки после столярных работ и т.д. В третьих, — дело другого полностью взять на себя, дав возможность другому заняться более привлекательным для него или более нужным ему занятием.

Во всех случаях в вас будет жить щедрая отдача себя другому. Без досады на другого, без раздражения от того, что необходимо заставлять себя быть щедрым, без сожаления о том занятии, которое приходится оставлять ради помощи другому, без обиды на свою судьбу, без ущемленности и сокрушений по поводу черствости своего сердца и обделенности теми способностями, которые дают человеку душевную щедрость.

Не сразу и не в каждом случае удастся быть свободным от таких переживаний. Потребуется действительное усилие воли, чтобы заставить себя отказаться от дела, которое в данный момент более привлекательно, которое может даже казаться более необходимым для самой семьи. Но дело не в этой дальней необходимости, которая, конечно же, должна быть исполнена когда-то. Дело в том моментном проявлении взаимности, человечной обращенности, чуткости и внимательности, которые дают супругам (и той, и другой стороне одновременно) столь необходимое чувство — чувство заботы.

В каждой отдельной семье это чувство может присутствовать на одном из трех уровней: механическом, душевном и сердечном.

Если в человеке нет душевного или сердечного уровня заботы, обрести их, минуя механический уровень, нельзя. Поэтому механический уровень для него неизбежен.

На этом уровне проявление заботы идет от рассудка, от идеи. Идея зовет идти по этому пути, раскрывает необходимые для этого действия и человек выполняет их, несмотря на то, что душой тянется в тот или иной момент совсем к другим делам. На этом уровне, в отличие от двух остальных, необходимо усилие воли и регулярность исполнения нужного действия. Ситуаций, когда приходится перебарывая себя, идти помогать, оказывается множество. А зовущей силой идеи надолго может не хватить. И в скором времени человек начинает реагировать на просьбу о помощи все с большим “скрипом“. Появляются отказы, пробегает мысль: "Завтра уж непременно сделаю, а сегодня пока позанимаюсь своим" и т.д. В этих случаях в работу над собой вносится жесткая регулярность. Выбирается один день недели, в течение которого присутствует строгая отданность семье. Ничто личное для меня не имеет в этот день значения. Но и в остальные дни эта отданность не снимается. Она присутствует всегда. Но не с такой обязательностью, какая есть в выбранный день. Затем число таких дней в неделе увеличивается до двух-трех и т.д., пока человек не выходит на второй уровень заботы.

Здесь волевое усилие не нужно. Чуткость и внимание становятся естественными свойствами человека, а сила душевной заботы о другом такова, что без всяких сомнений, без колебаний делается выбор в сторону помощи. Вернее будет сказать, что на этом уровне сомнений, колебаний и самой ситуации выбора просто не бывает. Человек не знает в себе этих состояний. Поэтому и нет необходимости прилагать волевое усилие. Здесь появляется особый сокровенный вид воли — готовность к действию или живой отклик на нужду. Иногда о человеке, обладающем таким свойством, говорят: легок на подъем.

На третьем уровне — сердечном — нужда предугадывается, предузнается раньше, чем другой о ней объявит или как-то покажет ее. Здесь не нужно специально прислушиваться к состоянию и потребностям другого. Здесь другой без дополнительных усилий всегда находится в поле чуткого внимания. Это сердечное соприсутствие позволяет знать, чувствовать другого всегда — в любых обстоятельствах, в любое время.

Потребность в помощи может быть разной. Явная потребность выражается в словесной просьбе: "Помоги мне сделать". Неявная потребность может выражаться в словах в виде желаний: "Мне хочется…", как мечта: "Я думаю, если будет…", как случайно оброненная мысль: "Бывает, наверное…", но может быть, и зачастую так оно и получается, потребность никак не выражается в слове. Эту потребность нужно уловить в человеке, понять по его состоянию, взгляду, выражению лица, по движениям, по поступкам.

На первом уровне заботы — механическом — доступна реакция на явную словесную просьбу. А неявная словесная просьба требует от человека дополнительного и специального внимания, волевого усилия, чтобы ее не пропустить.

На втором уровне легко читаются неявные словесные просьбы и относительно легко явные бессловесные.

На третьем — слышатся не только все три вида просьб, но и некоторые из них предугадываются и удовлетворяются до того, как потребность в них у другого возникнет.

Выход на такой уровень заботы не мыслим без совместных дел в семье. К сожалению, сегодняшняя семья очень много в этом отношении потеряла. Исчезли совместные молитвы, совместный труд, исчезло совместное чтение книг в часы отдыха, совместные вечерние занятия-поделки, совместное пение, приготовления к церковным праздникам, где семья разъясняла бы друг другу значение и содержание праздника. А ведь только в общем действии может возникнуть атмосфера душевного, содержательного разговора. Неудивительно, что во многих семьях сейчас исчезли домашние беседы с их сердечным настроением, исчезли обсуждения книг, фильмов, церковных праздников с их наполненностью новыми смыслами, открытиями и для детей, и для взрослых. Канули в лету семейные советы, хотя бы раз-два в неделю собиравшиеся для обсуждения дел прошедших и распределения обязанностей в делах предстоящих. На этих же советах решались вопросы распределения денежных средств по общим нуждам и каждого в отдельности.

Сегодня потерялся вкус к семейному чтению святоотеческих наставлений. Сборники таких наставлений на каждый день (Пролог, например, «Книга для семейного чтения» или «Тихий разговор с совестью») изданы сегодня в изобилии, но мало кто пользуется ими для домашнего чтения, а затем обсуждения своего образа и уклада жизни, чтобы увидеть, насколько он похож на то, что прочитано или что еще предстоит ввести в свою жизнь.

А без таких разговоров немыслимо и невозможно содержательное единство в семье. Вместо атмосферы окрыляющего и молитвенного вдохновения приходит в семью атмосфера рабочих будней. Мир и те же будни обесцвечиваются, а человек в такой семье, сам того не замечая, духовно деградирует. Притупляется его эмоциональность, черствеет сердце и пропитывается ленью ум.

Явное предпочтение отдается простым и привычным действиям быта, а духовное обогащение замещается совместным просмотром телепередач или раздельным чтением книг и собственных — каждый для себя — занятий. При этом не замечается и не сознается, что простых и привычных бытовых действий становится со временем все меньше, пока они не приходят к какому-то ограниченному числу, внутри которых и будет крутиться весь семейный уклад. Вместе с этим все более начинает воцаряться в семье человек телесный и связанный с ним душевный, чувственный человек. Духовное отходит, предается забвению или остается в виде самостоятельных молитв, когда каждый молится сам по себе, но в отношениях друг с другом никаких особых плодов молитвы не имеет. Отношения все более становятся тепло-хладными или остаются по-прежнему притязательными, или придирчивыми, или взаимообидными, словом, корыстными. Они не освящаются участием друг в друге, почитанием, дружбой, любовью. Они не становятся духовными, а потребность в святости, которую пытаются найти в Богослужении, Таинствах, святых мощах, иконах, крестах, не обращается друг к другу, домашние не чувствуют друг в друге святости, не благоговеют перед ней, не лелеют, не берегут и не слышат ее, не ведают, что можно обретать святость, храня чистые отношения друг со другом.

Чтобы изменить выработанный стереотип отношений в семье, нужно постепенно менять весь ее уклад, индивидуальные дела заменить делами совместными. В совместных делах свести к минимуму все, что связано с пассивным восприятием (в первую очередь телевизор) и ввести действия, в основе которых лежат отношения друг с другом.

Увы, резко поменять содержание дел в доме не удается, да и не нужно на это настраиваться. Прежде, чем произойдет полная смена дел и занятий, должна произойти серьезная смена духовных отношений в семье. Ничем не заменимую помощь в этом процессе оказывают выходы за пределы дома в составе семьи.

Воскресный выход в дом престарелых, в больницу, к детям-сиротам, детям-инвалидам, к одинокой бабушке, субботне-воскресные выезды за город, не только на дачу, хотя и это не исключено, но с паломнической целью в ближайшие монастыри или храмы, равно и выезды на природу. В этих, казалось бы, "малополезных" поездках действительно может не быть какой-то определенной цели. Но в них через встречи с новыми людьми, с незнакомыми ситуациями, с новой обстановкой, появляется множество вариантов ни на что не похожих контактов членов семьи друг с другом. Именно здесь, в этой многовариантности ситуаций с особенной быстротой развивается чувство единодушия, взаимообращения, взаимодополняемости. Оно рождается в атмосфере непрерывного открытия друг друга, удивления и восхищения друг другом. Многое, что обнаруживается в этих выездах, есть на самом деле результат жизнетворчества, того удивительного, полетного состояния, когда идет непрерывное созидание себя и ближнего, новых мыслей, настроений, ощущений. Неожиданными супруги предстают не только друг перед другом, но и перед самими собой.

В этой атмосфере простых и искренних отношений совершенно преображаются дети. А их способность заражать родителей своим восторгом, беззаботной открытостью на мир и душевной щедростью усиливается в несколько крат.

Как важно поэтому каждый отпуск проводить не в разное время, не в раздельных разъездах по разным уголкам страны, а непременно вместе. Месяц или полмесяца, проведенные вне родного дома, в новой обстановке оставляют столь значимый след в буднях семьи, что никакой другой способ проведения времени не может с этим состязаться. Ради этого начинают собираться в разных городах летние приходские семейные лагеря. Ради этого четырежды в год принимает всех желающих православное семейное поселение «Отрада» в Волгограде – два летом, одно в декабре, одно в дни 4, 5, 6 седмиц Великого поста. Люди приезжают семьями. Живут три седмицы в церковном трудовом укладе, ходят на занятия о семейных отношениях, о церковном воспитании детей, преодолевают трудности быта, пока еще слабо устроенного (нет средств), преодолевают себя, обретают церковный образ отношений к характеру друг друга и… порой не хотят никуда уезжать, или уезжают, чтобы в следующий сезон приехать вновь.

Обновляющая сила любого подобного рода выезда — большого или малого — позволяет быстро и без болезненной ломки менять устои отношений в семье и в будние дни. По возвращении домой остается лишь сохранить то, что возникло на выезде, не растерять чувство взаимодополняемости, когда вновь окунаемся в будничные заботы.

Как важно здесь соблюдение закона опережения, закона заботы о человеке прежде, чем заботы о делах. Тогда через заботы о деле будет живо струиться забота друг о друге.

Из книги "Шесть сотниц" о. Петра Серегина

О наших взаимоотношениях

Все мы одинаковые люди, ибо все суть образ и подобие Божие, но и все мы разные люди, ибо живем в разное время и каждый имеет особые условия воспитания; каждый имеет свободную волю, каждый по-своему пользуется этой свободной волей во всей сложности наших взаимоотношений, — и всегда действует Премудрый и Всеблагий и Всеобъемлющий Промысл Божий. Как употребляет свою волю каждый из окружающих меня людей — не мое дело; каждому дана свободная воля, каждый по-своему строит свою личную жизнь и каждый сам за себя несет ответственность перед Богом Жизнодавцем. Это их дело, каждый перед своим Господином стоит или падает.

Как они ко мне относятся? Несомненно так, как благоволит Бог, ибо только Он управляет миром по Своему Всемогуществу и благости, их отношение ко мне складывается по воле Божией, ибо есть воля Божия для меня, для моего подкрепления, вразумления и испытания.

Как мне к ним относиться? Вот это уж мое дело. Если их отношение ко мне суть временное явление, созданное Промыслом Божиим, то они сами для меня – только образ и подобие Божие. Как мне к ним относиться? Только любить, несмотря ни на что. Вообще я не могу не любить, ибо без любви нет жизни. А я хочу жить; что же мне любить, как не живой образ Божий? Образ моего Жизнодавца, от Которого я получил и жизнь, и дыхание, и все.

Все это так просто, если рассуждать без страстного ослабления ума (т. е. без воздействия на ум страстей моего сердца).

А если относящееся ко мне отношение людей есть воля Божия для подкрепления, вразумления и испытания моего, значит я должен увидеть, уразуметь в них волю Божию. В каждом отдельном случае знать, как относиться к тому или другому отношению, обстоятельству.

Несомненно, что воля Божия для нас суть благая и совершенная. Надо всегда разуметь и знать, чего от нас ожидает Господь в каждом отдельном случае, в каждую минуту времени. Постараться уразуметь, чего Он от нас ожидает: или терпения в испытании, или послушания во вразумлении, или дарует ободрение и подкрепление на подвиг.

Таким образом жизнь наша будет протекать для Бога, а Он для нас будет всем: подкреплением, жизнью, любовью и радостью вечной.

Корень растения не может извлечь из почвы себе питания, если не растворит ближайшие к нему крупинки (частички) земли выделенной из себя кислотой (как и желудок принятую пищу растворяет соком).

Мы же всегда должны пользоваться данной нам Богом мудростью для того, чтобы все окружающее нас и встречающееся нам было полезно для нас, для нашей вечной блаженной жизни. Мудрость строителя заключается в том, что он всякий ближайший строительный материал сможет использовать для строительства.

Причта о бережности

Пришло лето. Лесная поляна преобразилась. Множество цветочных стрелок потянулось к солнцу и заволновалось под мягкими порывами ветра. Вот где-то начал раскрываться первый цветок. Приподнялись зеленые лепестки-чашечки, и из-под них выглянуло белоснежное одеяние.

— Смотрите, какой беленький! Смотрите, какой розовенький! — раздалось вокруг, и обидный смех покатился по поляне вперемежку с обсуждающим шепотом.

Цветок немедленно закрылся и замолчал.

На следующий день, забыв вчерашнее, он снова потянулся к солнцу, приподнимая зеленые лепестки бутона. И снова смех, громче вчерашнего покатился по поляне.

Цветок захлопнулся, в испуге и смущении накинул на себя сдерживающий хомутик, чтобы ненароком не открылась сама собою чашечка.

Шло время. Много других цветов начинали также открываться, но быстро захлопывались, надевая на себя хомутики сразу по нескольку и, пережив боль, включались в общий ход насмешек над каждым новым цветком, набиравшимся смелости показать миру свои главные лепестки.

Но однажды, необычное волнение началось на дальнем краю поляны. Там какой-то цветок стал раскрываться, несмотря на смех и едкие шутки со стороны соседей.

— Смотрите, какой беленький! Смотрите, какой розовенький! — шумела поляна. Но цветок продолжал раскрываться. Расправлялись белоснежные лепестки, струился в воздухе тонкий аромат.

И чем больше разворачивался цветок, тем тише становились смех и крики вокруг. Удивленные и зачарованные красотой, представшей их взорам, замолкали закрытые бутоны.

А цветок открылся совсем. И, покачиваясь, улыбался соседям. Было столько приветливости в этой белоснежной улыбке, столько любви к миру, что невольно ближайшие бутоны стали осторожно сбрасывать с себя хомутики и, с оглядкой друг на друга, открывать свои зеленые лепестки.

Изумленная поляна замолчала. А потом десятки и сотни бутонов последовали примеру первых, сбросили хомутики, зажимающие их лепестки, и стали раскрываться.

Удивительное цветение волной пошло по поляне. Словно солнце разделилось надвое и вторая часть его опустилась на землю.

Поляна ожила. Закружился над ней рой насекомых. Запели птицы и звери стали выходить из лесной чащобы, чтобы взглянуть на чудо. И цветы доброй улыбкой встречали каждого, кто шел или летел к ним.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 7

Ощущение: осуждаю другого. Вопрос себе: Почему не поиск светлых качеств в другом?

Упражнение 8

Часто дома занят(а) своими делами, своими мыслями, своими занятиями. Чем живут, что делают и что переживают в это время домашние, не знаю. Радуюсь и внутренне благодарен (благодарна) им, что не мешают.

Вопрос I. Неужели такая замкнутость в себе и разрыв отношений могут быть чем-то оправданы?

Вопрос 2. Если нет, почему же я замыкаюсь? Необходимость полного углубления в работу, в свои занятия заставляют это делать? А разве в другое время я не нахожусь преимущественно в этом же состоянии погруженности в себя?

Вопрос 3. Или мне трудно быть с ними и с собой одновременно? Почему? Чего не хватает?

Вопрос 4. Может быть, душевной щедрости?

Вопрос 5. А может быть, большего — любви?

Упражнение 9

К близкому мне человеку возникло глубокое душевное чувство сострадания, желание обнять, приласкать, сказать добрые и хорошие слова.

Вопрос I. Почему же я не даю этим чувствам вылиться в действие? Почему оставляю эти переживания в себе и затем постепенно переключаюсь на другое — чаще всего, на что-то свое?

Вопрос 2. Непроявленность чувства — что это? Почему в себе я это чувство допускаю, а во вне, адресованное другому, оно не выходит?

Вопрос 3. Это чувство, возникающее во мне, — зачем оно? Чтобы пожить в этой сладостности самому (самой) или окунуть в тепло этого чувства другого?

Вопрос 4. Почему же до другого дело не доходит?

Вопрос 5. Если я знаю за собой эту замкнутость в себе и для себя, почему же не прикладываю усилий, чтобы дарованное мне чувство душевной щедрости непременно нашло своего адресата? Почему не заставляю себя прийти к другому, но легко и просто остаюсь в себе?

Вопрос 6. Почему я не развиваю в себе душевную щедрость через ее проявление в поступке, в действительном отношении к другому? Я не хочу быть щедрым? В чем же дело?

Глава пятая. ПОДВОДНЫЕ КАМНИ ТРЕБОВАНИЯ

Любовь не знает раздражения. Но вряд ли найдется супружеская пара, которая могла бы сказать о себе то же самое. Раздражение знакомо каждому человеку и, пожалуй, более всего оно проявляется именно в супружеских отношениях. Действительно, на работе мы сдерживаемся, на улице стесняемся, в гостях скрываем, а дома… дома распускаемся.

Стоит, однако, затрещать входному звонку, как мы немедленно преображаемся и с милой улыбкой идем встречать гостей. Следы бушевавшего раздражения остаются лишь в небольшой дрожи голоса, да румянце на щеках.

Может быть, поэтому хотя в каждой семье знают, что бури у них — частное явление, вместе с тем думают, что в семьях окружающих царит благополучие.

Однажды психологи предложили незнакомым людям сесть в общий круг и, воодушевившись мужеством, рассказать друг другу о трудностях в семье. Результат разговора поразил всех — трудности оказались одинаковыми. А наиболее частым явлением, разрушающим отношения в семье, оказалось раздражение.

Еще поднимаясь по лестнице, я был занят одной мыслью — вынесено или не вынесено сыном ведро с мусором. Вчера был серьезный разговор. Договорились твердо и навсегда — ведро выносит сын.

Открываю дверь, вхожу в комнату. Навстречу бросается он.

— Наконец-то! Знаешь, что было сегодня в школе?

Но меня не интересует сейчас, что было в школе. Меня интересует, прежде всего, вынесено или нет мусорное ведро. Глаз невольно косится в угол. Там стоит ведро, полное бумаги, сухих цветов и картона.

Словно что-то обрывается в душе. Досада, неприязнь, раздражение — все смешивается в одно. Наверное, очень сильно изменилось мое лицо, если сын так торопливо бросился к ведру.

— Я забыл, я сейчас вынесу.

Но уже никакие оправдания не могут изменить мое настроение.

В другой раз мы договариваемся в семье, что посуду убираем сразу, как только заканчиваем есть. Вечером возвращаюсь с работы, и обнаруживаю стол, полный грязной посуды. Нет, я ни слова не скажу ни жене, ни дочери. Молча сгребу чашки и тарелки, отнесу на кухню и начну мыть. Только в каждом движении моем будет очень много старания. Посуда от этого будет грохотать, мытье будет шумным. Потому что должны, должны, должны они услышать и понять, понять, понять, что посуду нужно убирать сразу.

После этого я долго еще не смогу улыбаться, потому что в душе вместо приветливости будут тщательно скрываемые досада и раздражение.

Замечено, что раздражение зачастую связано с неожиданностью. Неожидаемая ложь супруга или супруги, неожидаемое упрямство, неисполнительность, настойчивость, ирония, насмешки, исходящие от другого, разворачивают в нас эту негативную эмоцию.

Раздражение рождается в адрес того, что не принимается, не признается, что не согласуется с собственными представлениями о добром и положительном.

Раздражение связано с проявлением самоутверждения со стороны другого. Малейшая интонация самоутверждения, идущая от другого, резко обостряет раздраженное состояние.

Где же, в каких глубинах души рождается эта негативная эмоция? Что есть ее причина и где скрываются возможности управления ею?

Первая ссора возникла неожиданно. Начали вместе жарить картошку. Она закрыла сковороду крышкой, он заметил ей, что картошка будет поджаристей, если жарить без крышки.

— Но тогда она высохнет.

— Не успеет. Ты сделай сильный огонь и она поджарится.

— Знаешь, я сделаю так, как я знаю, а ты как-нибудь в другой раз сделаешь по-своему.

— А что ты вдруг обиделась?

— Никто ни на кого не обижался.

Он некоторое время молчал, а потом сказал:

— Взяла бы да сняла крышку. Тогда ничего не произошло бы.

— Знаешь, что… Иди-ка ты со своей картошкой!..

Она швырнула нож на стол и убежала в комнату. Слезы душили, обида комом горьким и сладостным одновременно, с болью подкатила к горлу.

Потом, наплакавшись, они помирились. Но с этого дня ссоры стали вспыхивать с непредсказуемой частотой. Поводы были случайными, но атмосфера противостояния разверзалась каждый раз остро и сильно. Иногда ему или ей удавалось сдержаться, не ответить — стоило это всегда большого труда.

Желание настоять на своем было настолько сильным, что возникало агрессивное движение — уколоть другого, ранить словом до душевной боли. Все действия сливались в одну задачу — привести другого к покорности и беспрекословному послушанию. Чувство собственной правоты становилось предельно сильным. Возникало бунтующее недоумение — все предлагаемое настолько неоспоримо, настолько правильно, что противодействовать этому может лишь человеческое упрямство. Движением души это упрямство узнавалось в другом и немедленно рождало приступ раздражения. Досада, что другой не может так ясно увидеть истинность мною сказанного, смешивалась с желанием подавить человеческую непокорность другого и возбуждала нарастающую неприязнь к нему. На высоте этой неприязни оставалось одно — либо броситься на другого, либо швырнуть все и уйти.

Каждое ответное слово только взвинчивало атмосферу. Все, даже ласковость и улыбка воспринимались, как желание другого настоять на своем. В этом состоянии ссоры усмирить другого могла лишь одна фраза, обладающая преображающим действием:

— Ты прав (или права), прости меня.

Чтобы произнести ее, требовалось огромное усилие над собой. Знать свою правоту и соглашаться, что прав другой, просить у него прощения и через это утверждать его правоту — для этого нужно быть или очень волевым или действительно любящим человеком.

Наверное, нет семьи, которая не встречалась бы в себе с чем-то, что составляет падшего человека в нас и через что возникают в отношениях друг с другом различные напряжения. Правда, если мы не преодолели в себе греховность, нам в минуты напряжений видится, что другой не прав, что другой плохо поступает, что так, как он делает, нельзя, что я не могу позволить при мне или со мной так поступать. Нам и невдомек, что грешит в эту минуту не только другой, но и я грешу. Более того, возможно, грешу более, чем он.

Обычно первое, с чем молодые встречаются в себе вскоре после венчания – это чувство собственности: «Ты мой муж (или — ты моя жена). Отныне ты — часть меня. Такая же часть, как рука или тело мое. Так же назначен(а) к послушанию и единогласию как и все части моей собственной души. Во всех частях собственной души своей я — одно, почему же ты, как собственная моя часть не заодно со мною? Должен (должна), обязан (обязана) быть заодно. Слушайся, повинуйся – ты собственность моя». При такой позиции не избежать напряжений, обид и ссор. Не скоро увидится, что это позиция себялюбца. Еще дольше будет закрыто сердцу, что Господь призвал нас в семью ради нашего собственного служения ближнему. Не только он, но мы прежде всего будем держать отчет перед Богом, привели ли вторую половину к Нему или погубили ее. «Господи, вот я и вот — жена моя (или вот — муж мой), которого Ты мне дал. Терпением, которое Ты мне давал, я преодолевал уязвляемое себялюбие свое. Смирением, которому Ты меня учил, я за всем, что было с нами, искал и находил волю Твою. Ревностью о благословениях Твоих я следовал заповедям Твоим. Мир, который Ты нам дарил, я сохранил. Благодать, которою Ты нас животворил, я жил».

Чтобы так прийти к Богу и искренне произнести эти слова, нужно иметь живую и искреннюю веру. Ею благословения Божии будут ценимы больше, чем себялюбие. Благословение жить мирно, благословение служить ближнему будет дороже себялюбия. Тогда потерпишь ближнего, позволишь ему делать так, как он хочет. Тогда присмотришься к нему, увидишь, постараешься понять, почему он так делает. Может быть это даже и лучше, чем знаешь ты.

В отношениях с ближним можно иметь радение о себе, чтобы свое исполнить, можно радеть о деле, тогда мирно обсудить, как лучше, можно радеть о самом ближнем, чтобы он оставался в настроении, которое спасительно для него, можно радеть о Боге, чтобы самому оставаться в благодатном присутствии Бога в сердце и Им и о Нем радеть о ближнем.

Не скоро и не сразу супруги начинают различать все эти четыре возможности. Могут знать о них, но не будут опытно различать их. Там же, где наступает это различение, супруги начитают обучаться пребыванию в нужном настроении.

Если же себялюбие не преодолевается, оно будет порождать все новые ссоры.

Увы, в механизме ссоры всегда есть один рубеж, после которого раздражение разворачивается неуправляемо. До этого рубежа никто из супругов не задевает личности другого. Разговор может идти о картошке, о стирке, о видеофильмах, о Церкви. Может даже возникнуть спор. Включится в работу вся память, вся логика, будут призваны на помощь виртуозность мышления и возвышенность эмоций, но раздражения не будет. Оно появится в то мгновение, когда один из супругов почувствует «слепое» упрямство, надмение или самоутверждение другого. Неважно, так ли оно будет на самом деле или нет. Он почувствовал — и этого достаточно. Рубеж преодолен. С этой минуты в человеке действует уже не движение беседы или спора — разворачивается движение противоборства. Личность одного начинает борьбу с личностью другого. Возникает желание уже не убедить, а покорить, подавить в другом его упрямую настойчивость. В несогласии другого будет видеться теперь непокорность, в стремлении объясниться — навязчивость, в переходе на другую тему — обидное пренебрежение, в шутке — гордость и самоуверенность, в молчании — игнорирование. Каждое действие другого будет восприниматься как проявление личности, не желающей ни с кем считаться. А что может более оскорбить самолюбие человека, чем открытое игнорирование другим его мнения, его представлений.

В споре взгляды другого воспринимаются вне противостояния. В ссоре каждое слово окрашивается в восприятии слушателя самоутверждением другого. Это оскорбляет, обижает, возмущает. Таково ли на деле отношение другого или нет, не имеет уже значения. Таковым оно воспринимается. В таком случае остановить ссору может лишь одно — изменение восприятия. Кто-то должен первым изменить свое восприятие, тогда изменится восприятие другого. Для этого не нужны слова, необходимо действие.

— Ты права, прости меня.

Лишь спустя несколько дней можно будет вернуться к острой теме и уже не в атмосфере ссоры, а в атмосфере беседы разобраться, как же лучше — с крышкой или без крышки жарить картошку, руками или машинкой отжимать белье, так или по-иному воспитывать детей.

Других способов остановить ссору нет. Кто-то из супругов непременно должен произнести добрую фразу. Обычно это делает тот из них, в ком больше любви, в ком больше душевной щедрости, кто более устремлен к другому и занят поэтому утверждением другого, а не себя. Тем более это возможно там, где одного из супругов подвигает к мирным отношениям вера во Христа. Живые отношения с Богом, молитвенное чувство благословленных и в данную минуту благословляемых отношений с ближним, благодатный мир и благорасположение на сердце – любое из них теряется в тот же час, как только человек входит в ожесточенную настойчивость на своем. И наоборот — смирение перед волей Бога, попускающей ближнему оставаться в его самоутверждении или упрямстве, любовь к ближнему, в которой совершается по вере заповедь Божия о любви – любое из перечисленных настроений хранит и удерживает в верующем сердечную потребность мира с ближним.

При этом не будет утверждаться заведомая неправда. Только сроки согласия с истиной будут на некоторое время отодвинуты. Ссора потому и возникает, что каждый из супругов, нарушая логику развития, требует от другого принять свое предложение немедленно. При этом игнорируется необходимость жизненного опыта, в результате которого человек сам приходит к подобным же представлениям. Вне собственного опыта принять предложения возможно лишь там, где есть глубокое доверие к ближнему. В супружеских отношениях такое доверие проявляется не всегда. Тогда и остается один выход — не торопить другого, чтобы он сам мог убедиться в искренности предложенного. Помощь и забота становятся тогда центральными движениями супруга, первым произнесшего добрую фразу:

— Ты прав, прости меня.

Пройдет немало времени, прежде чем супруги научатся не доводить отношения до кульминации ссоры. Придет умение улавливать самое начало разрушения — раздражение. Чутко схватывать момент, когда переходится рубеж и беседа, разговор становятся противоборством. Иногда мы начинаем требовать от другого научиться сдерживаться, не входить в раздражение и этим не провоцировать в нас раздраженное состояние. Увы, такое требование немедленно превращается в масло для огня.

— Что ты вдруг обиделась? Прекрати раздражаться. Ты знаешь, что раздражение разрушает отношения. Зачем допускаешь его?

Ни одна из этих фраз не способна помочь другому справиться с раздражением. Напротив, раздражение будет лишь усилено.

Любая из этих фраз несет в себе логику борьбы с другим и будет порождать лишь контрвспышку уязвленного самолюбия. Помочь другому справиться с раздражением возможно лишь одним способом — снять раздражение в себе.

Эмоции не возникают сами по себе. Должно происходить действие, которое будет проявляться в человеке как та или другая эмоция. Осознание смерти, утраты близкого человека переживается как горе; достижение результата, обретение желаемого переживается как радость; бездеятельность рождает скуку; сознание одиночества при желании иметь друзей рождает отчаяние.

Раздражение появляется там, где в человеке есть требование. Человеку не безразлично, как вести себя — какие слова говорить, какие совершать поступки. В своей семье он усвоил нормы поведения, запечатлел образ жизни, обрел собственные взгляды. Далее, читая книги, общаясь с людьми, фантазируя и размышляя, он строит в своем сознании образ человека, наделенного привлекательными и важными для него свойствами. Таким ему самому хочется быть. Этому образу он подражает, этот образ считает идеальным, истинным, правильным или просто наиболее адекватным сегодняшней действительности. Это образ — норма, с которой он сравнивает свое поведение и поведение других людей.

Наличие такого образа невольно рождает желание видеть его в конкретных поступках, словах и представлениях окружающих. Хочется видеть собственную жену ласковой и заботливой, мужа непьющим и некурящим, детей умными и послушными. Желание рождает ожидание и потребность увидеть реализацию образа. Поднимаясь по лестнице, я надеюсь найти мусорное ведро пустым, обеденный стол чистым от посуды, жену, меня встречающей, сына и дочь сидящими за домашними заданиями. Захожу в квартиру и обнаруживаю ведро, полное мусора, заваленный посудой стол, занятую своими делами жену, сидящих перед телевизором детей. С этой минуты с эмоцией, разверзающейся во мне, я уже не могу справиться.

Моя потребность найти образ реализованным неудовлетворенна. Эмоцией неудовлетворения и является все, что я начинаю переживать в это время.

Не всякое ожидание рождает раздражение. Только то, в котором появляется требование к другому. Требование быть таким, как я хочу. В этом случае ожидание становится личностно оснащенным. Я уже не просто носитель определенных образов поведения людей вообще, но активный преобразователь всех родных и близких по образу и подобию моих представлений. В этой активности преобразования и лежит начало требования. Преобразующая деятельность заставляет меня вмешиваться во все, что происходит в семье. При этом я воспринимаю себя единственным и полноправным творцом мира, ограниченного моей квартирой. Бог сотворил небо и землю, я сотворю свой дом. С этим неосознанным стремлением я и начинаю созидать отношения в семье, не подозревая, что за этим стоит дух превосходства. Грешному человеку свойственно не сознавать себя, в нем отсутствует разумение того, что ему доступно осознание лишь некоторой небольшой части окружающего мира, но не весь мир. В нем есть знания, ревность и дух. В цельном христианине все три не разнятся между собою, но составляют единое целое. Что человек знает, о том он и ревнует в своей реальной, практической жизни и движим в этом Духом Божиим. Грешник же не отдает себе отчета, чем и как он живет. У него центром жизни является область собственных представлений о мире. Ими он живет, об их умножении радеет, их и предлагает всем вокруг. Собственные представления — для него это и есть жизнь. Возможно, он даже не представляет, что при этом он живет духом превосходства. Поэтому и ревность его вся направлена на внедрение своих знаний в сознание других людей, не разбираясь, надо им это или не надо. Так начинающий воцерковляться супруг вновь обретенными знаниями-представлениями о вере, как кастрюлей, накрывает всех своих домашних. Сегодня он носится с одной книгой подмышкой, завтра — с другой. Сегодня вещает из одного источника, завтра — из другого. В мирском варианте — это постоянная занятость новостями. Одни он ловит из телевизора, другие вытягивает из газет, третьи из сплетен, последние он собирает на работе, среди друзей. Поэтому он не может жить без телевизора, без газет, без друзей или подруг. Что из того, что человек с таким нравом стал верующим и уже десять лет как ходит в храм? Возможно, он ходит для того, чтобы иметь утешение, или удовлетворить потребность непритязательной веры, или состояться в новом церковном служении, или занять место в церковной иерархии, или иметь приличный для нашего времени прибыток, или мало ли еще для чего. То, что обретение веры должно иметь отношение ко внутреннему устроению, он не задумывается.

Другой центром своей жизни видит ревность практического служения, чтобы все знания воплотить в жизнь. Он весь горит в своей ревности. Сам старается жить и служить так, как узнал (из книг, из проповедей, из лекций, из фильмов), и ближних своих теперь ввергает в эту новую жизнь. Он не отдает себе отчета, что в своей ревности движим тем же духом превосходства, как и первый. Выдает себя этот дух превосходства соответствующими настроениями и поступками. То досада, что другие не делают так, как он ревнует, то раздражение на них. В зависимости от особенностей характера, он может тихо надуваться в себе недовольством или тут же вмешиваться, чтобы исправить или запретить, а может сразу раздражаться, приходить в негодование и ропот. Он за всем и за всеми бдит, он все замечает, от него не укроется ни одна мелочь. В беседах он постоянно кого-нибудь осуждает. В себе самом он искренне живет своей ревностью, в ней доволен и видит себя превосходным, через нее чувствует не только возможность, но и право иметь описанные выше настроения и поступки. Оправданием такого поведения ему служат знания. Ведь он все лучшее и самое правильное берет отовсюду. Одно только невдомек ему, что дух, которым он делает все это, противен Богу.

Неведомо, сколько пройдет времени, прежде чем не прочитанные строки, не настоящая книга, а само покаяние откроет ему правду худого внутреннего устроения. Тогда только начнется действительное его преображение, которое будет совершаться не познанием только и не только в ревности его, но и в духе. Пока же не придет необходимое покаяние, супруг, оставаясь в том, в чем есть, неожиданно для себя натыкается на подобное же поведение со стороны другого. Увы, проходит немало времени, прежде чем придет разумение происходящего. А до этого ссоры и раздраженные состояния будут естественными спутниками семейных отношений.

— Что же делать?

— Снять требование.

— Разве это возможно? Ведь тогда все остановится в доме или покатится неизвестно куда.

— А вы попробуйте.

Женщина ушла, недоумевая и досадуя по поводу странного совета, но на всякий случай решила все же испытать счастье. Спустя месяц она с удивлением обнаружила, что в доме все осталось по-прежнему и, похоже, не собиралось куда-либо катиться. Изменилась только она сама. Стала спокойнее, появилась не свойственная ранее уравновешенность. Раздраженное состояние все больше стало заменяться терпением и улыбчивостью.

— Я поняла. Контрнаступлением — выговорами, криком, ворчанием — ничего не сделаешь. Только обостришь отношения. Даже хуже — у окружающих появляется ко мне настороженность и даже боязнь, как бы опять не сделать против меня что-нибудь недозволенное. Только недозволенное мною, сами-то себе они все позволяют. Пока я есть, все и держится на моем крике, а как нет меня, так все делается, как им нравится. Разве это верно? Чувствую я, что-то другое должно быть.

Прошли годы, прежде чем через ее понимание оно, "другое", пришло в семью. Пришло одновременно с любовью. Любовь же пришла вместе с верой.

Если присмотреться к собственной раздраженности, обнаружится главная характеристика этого состояния — отвержение другого.

Другой в том качестве, в каком мы его застали, не просто не принимается, — к нему рождается неприязнь. Нам не нравится только некоторое качество или свойство в другом, а неприязненное отношение рождается к самому человеку. В эту минуту он весь видится нами негативно. Неприятное нам качество в нашем восприятии выпирает с такой силой, что заслоняет все остальные свойства человека. В стремлении уничтожить в нем негатив мы на самом деле устремляемся к уничтожению самого человека. Отсюда острое желание причинить ему боль — чтобы знал, как впредь поступать, унизить его — чтобы навсегда запомнил. С уст срываются бранные слова, оскорбления, насмешки. В душе переживается язвительность. Такое состояние закономерно — любая негативная эмоция будь то раздражение, досада, злоба, гнев, ненависть есть в основе своей низведение другого человека.

А любовь утверждает другого. Поднимает, возносит любимого в своем восприятии. Если она встречается с негативом другого — прощает. В этом удивительное, ни с чем не сравнимое, свойство любви. В этом ее сокровенная тайна.

Влюбленность бывает слепой. Она может не замечать отрицательных проявлений другого, окрашивает восприятие любимого в розовые тона.

Любовь слепой не бывает. Напротив, именно отрицательное в другом, безнравственное, ложное в нем она видит отчетливо. Болью сердца, состраданием ему, печалью за другого, скорбью это особое сердечное видение открывается в человеке с приходом любви. В своем определении негативного, нечеловеческого в человеке она безошибочна. Как тонкий слух улавливает малейшую фальшь в звучании музыкального инструмента, так и сердечное зрение выявляет всякое проявление безнравственности в другом. Отношение к безнравственному может быть разным, в зависимости от характера любящего – терпеливым, снисходительным, строгим, нетерпимым. Но всегда это — отвержение безнравственного ради Божьего образа в человеке. Любовь видит, слышит, чувствует, любит Божье в человеке, образ Божий в нем. Но вместе с тем и всего человека любит, какой бы он ни был. В этом кажущемся противоречии непередаваемая тайна любви. Человек слышит себя любимым не в каких-то особых качествах своих, но чувствует, что он весь любим таким, каков он есть. Потому и способен он принять от любящего попечение о тех или иных свойствах своего нрава. Равно и согласиться на строгое отсечение в нем и неприятие худых сторон его характера.

Мы увидим, что любящий относится к другому всегда деятельно, всегда активно. Это движение заботы, пронизанное стремлением помочь другому увидеть негатив и справиться с ним. Человек окутывает любимого волной доброты, душевного тепла. В эти минуты пробуждается удивительная виртуозность действий, благодаря которой ситуация в несколько минут поворачивается множеством граней. Сердечная проникновенность, тонкий юмор, неожиданность и удалость поступков — всё это может присутствовать. Устоять против этого невозможно. Может быть, именно поэтому любовь не знает поражений. А может быть еще и потому, что умеет она мудро терпеть и ждать. Она видит, что в одно мгновение сознание не перестроится, и нужны месяцы, а, может быть, годы проб и ошибок, прежде чем придет к другому разумение правды.

Есть принципиальная разница между негативными эмоциями и эмоциями любви. Первые рождаются неудовлетворенностью требования к другому, вторые — движением заботы о другом. Поэтому первые отторгают другого, вторые привлекают его к себе. Первые по сути своей есть низведение другого, вторые — утверждение его. Первые всегда смешаны с досадой, вторые никогда не теряют ласковости к другому. Первые нередко рождают чувство бессилия, вторые всегда пронизаны верой в другого. Первые отнимают силы у другого, вторые даруют ему жизнь.

Справиться в себе с требованием к другому непросто. Только любовь способна одним движением изгнать это стремление, волевым путем изменить другого. Если же этого нет, остается одно — научиться не требовать и научиться прощать.

Случаев проявления требования бесчисленное множество. Они очень индивидуальны и в каждой семье всегда особенные.

Один из супругов уронил чашку. Чашка разбилась. Другому жаль её, и на фоне этой эмоции рождается требование бережно относиться к посуде. Это требование не обращено к посуде вообще, оно всегда имеет в виду уже разбитую чашку. Возникает парадоксальное состояние — бережность требуется по отношению к тому, чего уже нет смысла беречь. Однако, сам человек этой парадоксальности не сознает. Он весь поглощен раздражением и досадой. Первое рождено в нем неудовлетворенностью требования, второе — парадоксальностью переживаний.

Любящий же простит, потому что увидит не разбитую чашку, а состояние другого. Вряд ли найдется человек, который будет равнодушен к разбитому, тем более, если это произошло случайно. Разве этих переживаний другого не достаточно, чтобы в будущем быть аккуратнее?

Это один случай. Случай второй. Супруги опаздывают. Один из них замешкался в сборах. Другой сидит или стоит в двери и нервничает. Внутренне он там, где они скоро должны быть. Его желание быть вовремя не удовлетворяется. Должны быть в семь часов, прибудут на десять минут позже, на двадцать, на тридцать. Внимание невольно сосредотачивается на времени, убегающем и оставляющем все меньше и меньше шансов на минимальное опоздание. Возникает ощущение сжимающегося времени, которое резко обостряет состояние ожидания. Появляется раздражение и острое желание подхлестнуть другого. При этом ожидающий не заметит, что в качестве подхлестывания воспользуется одним из способов низведения другого, которое наносит боль, задевает его достоинство. И то, и другое естественно. Состояние раздражения уже есть низведение, а испытывающий раздражение не отдает отчета в том, что делает.

Любящий же одновременно присутствует и там, где они должны быть и поэтому чувствует ситуацию опоздания, и здесь, где другой не успевает или не хочет успевать. Он не будет сидеть или стоять у двери, не будет ворчать, ругаться. Он будет помогать. В первом случае, когда другой не успевает, будет помогать в сборах. Во втором — когда другой не хочет успеть, поможет осознать опоздание, на расстоянии почувствовать боль и волнение других, кто вынужден их ждать. Любящий в сердечной заботе устремляется не к ситуации опоздания, а к человеку, который опаздывает, и к людям, которые ждут, одновременной заботе, не противопоставляя одних другому. В этом его отличие от требующего. Отсюда его свобода от ситуации и забота о ближнем. Отсюда его одновременные шутливость и настойчивость, его строгость и жизнеутверждение, его бережность и требовательность.

Случай третий. Супруги обсуждают ситуацию. Как поступить? Предлагают разное. Никак не придут к согласию. Несогласие другого начинает раздражать. Разговор из обсуждения быстро перерастает во взаимное обвинение. Припоминаются друг другу их прошлые грехи, ими каждый пытается как можно круче обвинить другого и заставить замолчать. Несколько раз они пытаются вернуться к нерешенной ситуации, но вновь сбиваются на обвинение друг друга. Более того, само возвращение от прошлых грехов к настоящему каждый пытается использовать как лишнее подтверждение неправды другого.

— Ты тогда поступила неправильно и сейчас, посмотри, что ты делаешь.

— А ты на себя посмотри. Помнишь, два месяца назад…

Состояние требования неуправляемо до тех пор, пока человек не сознает того, что делает. Стремление прийти к взаимному согласию полностью вытесняется стремлением привести другого в согласие с собой. Отсюда черпается та безудержная энергия, которая раздувает малейшее отчуждение до вселенского скандала. Требование, чтобы непременно другой согласился со мной, ослепляет. Человек перестает видеть ситуацию и нередко в угоду победе любой ценой начинает придумывать случаи, которых не было, и аргументировать свои доводы заведомой ложью. В глубине души он ловит каждый миг собственной неправды, но в пылу борьбы уже не находит сил и времени остановиться, осознать происходящее. Даже явная правда другого в этом состоянии уже не может быть принята. Все в другом будет видеться неверным.

Любящий требовать не будет. При активном несогласии другого он примирится с тем, что предлагает другой. Там, в самой ситуации, когда предложенное другим действие будет происходить, он, другой, поймет свою ошибку. Либо в самой же ситуации любящий увидит, что не он был прав. Поэтому нет смысла препираться – опыт жизни есть лучший учитель каждого. А жизнь человеческая и есть бесконечное ученичество. Торопливость, рождающая требование, обрезает сроки и делает скудным жизненный опыт, вне которого мудрость приходит лишь в одном случае – при абсолютном доверии другому, прошедшему этот опыт. Активное несогласие другого противоположно состоянию доверия и поэтому нет смысла настаивать на своем. Любящий видит это и поэтому мудро отходит в сторону, чтобы не препятствовать движению обретения жизненного опыта. Но в самой ситуации он не просто будет наблюдателем, а в постоянной обращенности к другому станет его верным помощником.

Случай четвертый. Ожидание, что другой должен выполнять цепь определенных обязанностей. Должен ходить в магазин, должен готовить пищу, должен стирать пеленки, должен мыть полы, должен много зарабатывать или много работать, должен любить, уважать, одаривать подарками или нежностью и т.д.

Неудовлетворенность в этом требовании приводит к самым острым конфликтам, к состоянию отчаяния, безнадежности, желанию расторгнуть брак, освободиться от неугодного другого. Впрочем, не столько неугодность другого испытывается при этом, сколько его нелюбовь или бесчеловечность, которые видятся в проявлениях несоответствия должному. Логика до нелепости простая — не делает должного, значит не любит.

Но любящий не знает по отношению к другому состояния «должен». Должен кому? Мне? Какая же тогда это любовь, если с ней смешалась корысть. Любовь характеризуется щедростью, она сама дает и никогда себе не требует ни должного, ни случайного.

Но и слепой любовь не бывает. Движением сердца она видит в другом эгоизм — нелюбовь. Она знает, что это несовершенство и болезнь другого. Он, другой, не прошел в своей жизни ступеней, на которых человек освобождается от эгоизма. Эти ступени ему еще предстоит пройти. И задача любящего — окружить его заботой на этом пути, собственным примером позвать к другому образу отношений и вовремя показать, каким он — другой образ отношений — может быть. Эта труднейшая задача супружеской жизни. В ней смысл семьи, в ней смысл жизненного пути, который люди проходят в качестве мужа, жены, родителей.

Семья, в которой пришли к пониманию этого смысла, не распадется. Ситуации требования со временем будут все увереннее замещаться симпатией, нежностью, приятием друг друга, умением прощать, терпеливо относиться к недостаткам другого, готовностью видеть временность этих недостатков, глубокой верой в другого. Все реже и реже будут приходить к ним негативные эмоции, пока не растворятся в океане тепла, заботы и спокойствия за другого.

В этом движении будет много нелегких минут. Но все прекрасное всегда трудно.

К этому добавим удивительные слова, которые мы нашли в недавно вышедшей замечательной книге «Шесть сотниц» пюхтицкого духовника о. Петра (Серегина).

«Любовь для нас – источник блаженства, луч Божественного света, поток жизни и радости. Но, любя ближнего, мы не должны считать его первопричиной (источником) нашей радости. Все тварное только отражает в себе славу Божию, как зеркало – свет.

А источник силы, красоты, любви и блаженства есть Бог. Поэтому сердце наше живет, питается и блаженствует не чем-нибудь тварным, а силой и славой Божией, проникающей всю тварь. Нам дана любовь к ближнему, творению видимому, близкому, осязаемому чувствами, для того, чтобы мы познали, нашли в любви радость, блаженство и жизнь нашу. Но чувство это совершенствоваться будет не от неразумной, «слепой» привязанности нашей к предмету любви, к тварному, как источнику жизни или радости. Любовь наша, возникнув к ближнему, как образу Божию, должна усовершаться (очищаться) страхом и трепетом перед Богом, простираться к Нему, первообразу нашему, источнику нашей жизни и блаженства, давшему нам, в наше сердце, дар любви не только как залог блаженства, но для усовершенствования нашего и как залог благодати Духа Божия, всегда вопиющего в сердцах наших: Авва Отче! (Мк. 14, 36)… Любовь совершенствуется, возвышается через жертвы для любимого. Где уклоняются от жертв, там затухает любовь, затухает жизнь. Погаснет любовь — род человеческий прекратит свое существование. Брак без любви недопустим.

Любовь во исполнение заповеди есть любовь во исполнение воли Божией, для Бога. Поэтому она должна быть непременно саможертвенной, т.е. с отвержением в сердце желаний ветхого человека, тлеющего в похотях (культ чувству) греховной прелести (самообольщения, самообмана). А похоть суть тройственная: похоть плоти, похоть очей (к мирскому) и гордость житейская (желание себе преимущества в чести и в достоинстве на земле). Любовь в удовлетворении своей похоти, для своего удовольствия, не может служить к исполнению воли Божией, завещавшей нам: отвергнись себя в крестоношении (Мф. 16, 24).

Любовь нам дана (заповедана) для личного спасения и для созидания Царствия Божия, ибо только в Церкви Божией мы спасаемся. А любовь похотная, неистинная, есть самолюбие, которое растлевает нас и порабощает врагу и разрушает Царствие Божие. Поэтому за умножение беззакония, иссякнет любы многих (Мф. 24,12), ибо греховно мы любим предмет до тех пор, пока он доставляет нам греховное наслаждение. Если он уже не сможет этого нам дать, то мы охладеваем к нему, или гневаемся на него. Таким образом, любовь греховная легко превращается в гнев, что отнюдь правды Божия не соделывает (Иак. 1,20)».

СПОСОБ РАБОТЫ

Снять требование к другому

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 10

Рассказываю о себе и себе тихо радуюсь.

Вопросы:

I. Любуюсь собой?

2. Зачем?

3. А кто во мне любуется мною?

Упражнение 11

С радостью узналось о каком-то красивом правиле быта, например, подметать пол не когда-нибудь, а непременно перед завтраком, каждый день. Начинаю делать сам(а). Спустя два дня рождается беспокойство — почему же они-то не делают? Простое внешне, но красивое по внутреннему содержанию действие — почему они идут мимо этого? Делайте, посмотрите, как я! Не делают. Говорю об этом. Удивляются красоте, но не делают.

Настаиваю — делайте. Забыли сделать. Почему, все, что ни говорится, никогда не делается? Выдаю ворчливую тираду. Сделали. Потом опять забыли. Взрываюсь, устраиваю скандал.

Вопрос 1. Давно ли ко мне пришло сознание красоты действия? Три-пять дней назад. А до этого целую жизнь разве мною делалось так? Мною пережито состояние радости от сознания красоты этого действия. Пережито ли оно ими? А если не пережито, может ли оно стать кровью и плотью каждого из них? Чего же я требую от них?

Вопрос 2. Что же я с окружающими делаю — внедряю в них новое действие или созидаю условия для того, чтобы и они пережили радость осознания? Радость осознания, а не чувство вынужденной необходимости.

Вопрос 3. Почему же каждое свое открытие я начинаю немедленно предъявлять другим? Потому что это прекрасно, наполнено глубоким смыслом и человечно? Тогда зачем же под флагом прекрасного я начинаю поступать бесчеловечно? Почему же, вместо того, чтобы раскрыть глубину смысла (что, кстати, не сразу происходит и над чем придется немало поработать) я начинаю внедрять услышанное в действие?

Вопрос 4. Совершив открытие, почему я не живу глубиной исполняемого действия, но тут же хочу переложить его на других? Почему не сам(а) делаю его, а других заставляю?

Вопрос 5. Что же для меня действительная радость — исполняемое действие или факт, что это действие исполняют и мои близкие? Радость от того, что я делаю или радость от того, что они тоже делают?

Упражнение 12

Меня попросили сделать что-то. Я ответил(а):

"Хорошо, сделаю", — и отложил(а) исполнение просьбы на какое-то время.

Вопрос I. Отложил(а) — почему? Почему не сразу сделал(а)? Привычка? Желание довести сначала то, что уже мною делается, а потом взяться за новое?

Вопрос 2. А если просьба требует от меня каких-то пятнадцати-тридцати минут, а мое дело много больше?

Вопрос 3. Отложил(а) — что это? Почему не отреагировал(а) сразу? Не потому ли, что есть глубокий навык быть прежде всего в своем, а затем уже в том, что другие просят? Не потому ли, что нужды свои более устойчивы, чем нужды других? Перестроиться с одного на другое — не означает ли перестройку с себя на другого? Где моя вера? Слышу ли я желание Господне за этим желанием ближних?

Вопрос 4. Почему же я, все понимая, усилием воли не хочу сломать навык ориентации на себя и через многократную тренировку выработать навык немедленной реакции на просьбы других?

Вопрос 5. Только навык ответа на просьбу? А почему не навык чуткого упреждения, когда я без просьб и напоминаний улавливаю нужды другого. Бывала ли во мне когда-нибудь такая чуткость? Если чуткости в моей душе совсем нет, Господи, где мне это взять?

СПОСОБ РАБОТЫ И МУДРОСТЬ

Действовать так, как требует способ работы, еще не значит поступать мудро, бережно, не значит слышать другого и тем более не значит любить.

В четком исполнении способа работы мудрость, любовь, бережность, слышание другого и доверие ему обретаются, но не приходят одновременно с исполнением. При этом обретаются не сразу. Иной раз проходят годы, прежде, чем достигается явственный результат. Поэтому способ не есть получение немедленно и в готовом виде тех или иных свойств, а есть работа — трудная, долгая и не сразу эффективная. В то же время, результат возможен, поэтому и называется это — способ работы.

Способ работы создает условия, в которых начинается интенсивный труд души по обретению мудрости. Вне способа нет условий и нет работы. Мы остаемся в том, что сегодня есть.

Когда мы видим человека, добившегося каких-то результатов, мы просим его поделиться своим опытом. Но опытом поделиться нельзя. Опыт — это жизнь и у каждого она своя. То, что обретается при этом, никак по-другому обрести нельзя, можно только прожить. Люди передают друг другу идею, образ, но не опыт.

Истинная задача помощи другому в том и заключается, чтобы без лишних слов суметь создать условия для проживания, значит, для обретения опыта. Нужны условия, а не рассказ о том, что чувствует или чего достиг человек. Все великие учителя так именно и поступали и поступают. Может быть поэтому учитель обычно не виден. Он скрыт за ситуацией, которую создает своему ученику и дальше которой сам ученик ничего не видит. Да и не нужно ему видеть. Все необходимое для обретения опыта в ситуации есть. Единственное плохо. Мы часто все достижения своего опыта присваиваем только себе. Решение ситуаций действительно наше, и умудренность, обретенная при этом, тоже наша, но ситуацию создали не мы — учитель.

Так истинные воспитатели, истинные помощники всегда остаются неизвестными. В этом не столько проявление бескорыстия и щедрости, сколько проявление действительной мудрости учителя, действительного желания помочь ученику. В этом суть Учительства со стороны невидимого Бога в Его видимых Промыслах, т.е. условиях для нашего научения.

В нашем случае способ работы — всего лишь условие, которое человек задает себе сам ради проживания ситуаций и обретения через это опыта — мудрости.

Книга, которую держит в руках читатель, имеет то же значение. Она дает лишь точку зрения и этим определяет условия, в которых начинается обретение опыта. Но опыт нужно обретать самому. Прочитанное и даже принятое не есть обретенное. До обретения нужно еще немало времени, нужен сам опыт жизни.

Возможно, что чтение книги приведет к резкому обострению отношений. Этого не стоит пугаться. Освобождение от негатива всегда происходит через сознание проступка. А для этого должны быть сами проступки. Знание их природы не освобождает от навыка совершения плохих действий. Напротив, замечено — с обретением знаний требование к другому усиливается. Недаром древние предупреждают — самодовольство рождается многознанием.

Иллюзия чистоты и непогрешимости в отношении себя появляется только потому, что идеи книги приняты. Вдохновленность идеями рождает полное ослепление при взгляде на свои действия и обостренное зрение при взгляде на действия другого. Это и рождает повышенную конфликтность.

В этом обострении отношений происходит ускоренное прорабатывание в каждом из супругов своих отрицательных свойств. При наступлении такого периода нужно помнить одно — быстрые решения ложны. Поэтому есть правило, позволяющее пережить такой период без разрушения: не поддаваться отчаянию и не принимать никаких скороспелых решений. Переждать, полагая надежду и упование на Бога. Самому же — больше внимая себе. Спасая себя, невольно сделаешься условием спасения другого.

Глава шестая. СЕМЬЯ И ЕЕ ОКРУЖЕНИЕ

— Ты рассказал своему другу о нашей ссоре?

— Так получилось. Понимаешь? Он…

— Значит, я могу соседям рассказать о том, чем ты занимался вчера?

— Нет уж, пожалуйста, не надо.

Сор не выносится из избы. Следуя этому правилу, супруги свято хранят тайну своих отношений, но удивительное заключается не в этом, а в том, что супруги, на людях проявляя себя как преданная друг другу пара, дома становятся порой образцом разнузданности.

Как-то сложилось, что такое положение дел стало считаться естественным. Дома — другое дело, но на людях — имей совесть и не заставляй окружающих краснеть за нас.

Но почему та же совесть, не позволяя ссоры на людях, может позволить ее дома? Это почему-то выпадает из сознания супругов. Не выпадает лишь жгучее чувство стыда перед людьми, случайно или нет посвященных в семейную тайну. Это чувство становится тем главным регулятором поведения, благодаря которому в обществе друзей и знакомых супруги соблюдают внешние приличия.

Увы, дома, как только закрывается дверь квартиры, это чувство исчезает полностью. То, что есть тайна двоих, отпускается на свободу и распускается во всей своей красе.

Почему же механизм стыда не работает в супружеских отношениях? Почему не работает он в любых близких отношениях людей, посвященных в одно дело? Оставаясь регулятором поведения в присутствии третьих лиц, почему он полностью снимается, как только последние уходят?

Каждому знакомо чувство одиночества. Явственное ощущение брошенности людьми. Это крайнее состояние приходит не часто. Но именно в нем до предела обнажается острая потребность человека быть в лучах тепла и внимания людей. Пусть хотя бы кто-то один будет рядом в трудные минуты. Присутствие таких спутников воспринимается всегда как большое счастье. Быть признанным хотя бы одним человеком на земле — эта потребность в период одиночества остро подступает к человеку и одновременно с явственным чувством того, что такого человека на земле нет. Когда болезненный период проходит, одинокий человек вновь возвращается к ровному настроению, снова чувствует, что вокруг немало людей, признающих и принимающих его. Доказательство этого признания он видит ежедневно в их приветливом "Здравствуй", в их обращении к нему, в телефонных звонках, приглашениях и благодарностях, наконец, в положительных отзывах о нем. Едва снялось болезненное состояние одиночества, как изменился взгляд на отношение окружающих людей. Люди те же, и отношение их то же, а взгляд на них изменился. Если смена настроений может происходить так быстро, значит, не в людях дело, а в самом человеке. Что-то неладное, нездоровое происходит с восприятием себя в мире, своего положения среди людей.

Как отнесутся ко мне люди? Эти переживания знакомы каждому с детства.

— Не одену предлагаемую родителями одежду, потому что сверстники будут смеяться.

— Не возьму в поход термос, потому что никто термос не берет.

— Не пойду на вечер, все танцуют, а я не умею…

Существует множество других "не", по поводу которых возникает немало препирательств с родителями и с самим собой.

Через эту боль переживаний дети и, особенно, подростки начинают воспринимать себя глазами своего ближайшего окружения. Не потерять окружение, не быть отторгнутым, напротив, быть принятым и признанным — вот центральный смысл поведения, не осознаваемый подростками, но играющий первую роль в определении их поступков.

Пачка с сигаретами идет по кругу — взять или нет? Если не взять — сразу стану белой вороной. Если взять — товарищеские отношения закрепятся, я останусь своим среди своих. В считанные секунды каждый решает эту ситуацию по-своему. Оттого так по-разному ведут они себя. Все можно увидеть здесь — от явного смущения, с которым тянется парень или девушка к сигарете до бравурного "закурим, значит", сопровождаемого самой развязной позой и движениями.

Таких ситуаций, где решается вопрос отношений с группой, в жизни каждого много. Сквернословить или нет? Пить вино или не пить? Пойти на пляж или делать уроки? Участвовать в общих затеях или нет? Что носить? Как ходить? О чем говорить? Чем интересоваться? Куда стремиться? Все это в немалой степени формирует в подростке группа. Если же подросток замыкается дома, в нем рано или поздно появляется целый комплекс переживаний, связанных со стремлением быть в группе и неумением быть в ней.

Подростковое стремление сохранить таким образом вокруг себя круг сверстников выливается в юношестве в отчетливое переживание собственных недостатков. Раньше не замечаемая бородавка на шее с какого-то времени начинает причинять душевную боль. Выше поднимается воротник, втягивается в плечи шея. Кто-то обнаружил у себя слишком короткие ресницы, малый рост, кривые или непропорциональные телу ноги, одутловатость щек, веснушки, неумение запоминать и рассказывать веселые истории, танцевать, петь, играть на гитаре…

Это период, когда явственно переживается боль собственной неполноценности. Человек наперед предвидит свое унижение, свое падение в глазах людей, и переживает в воображении и в чувствах предстоящие насмешки, неприязнь и отторжение. Появляется боязнь потерять отношение окружающих и противоположное ей стремление обрести признание людей. Так, детское стремление не отставать в своем поведении от того, что делают сверстники, в юношестве переходит в озабоченность собственными качествами и свойствами, а с обретением самостоятельности превращается в невольную зависимость от мнения окружающих людей.

Непосредственное детское восприятие себя постепенно замещается в сознании отношением к подростку окружающих. Что является в человеке достоинствами, а что недостатками, определяется уже не им самим и не собственным нравственным чувством и совестью, а совокупным мнением окружающих людей. Он относится к себе согласно их представлениям и, в свою очередь, сам относится к ним, закрепляя таким образом негласно устанавливающиеся в группе нормы поведения.

Если люди, симпатизирующие ему, уходят, или теряется признание со стороны близких, друзей и знакомых, это рождает боль за себя. Пропущенная через эгоистическую озабоченность о себе, боль эта превращается в чувство потери себя в глазах людей и переживается как унижение.

Избегая этой боли, человек стремится к сохранению вокруг себя принимающих и признающих его людей. Соблюдая правила приличия, он не столько заботливо устремлен к людям, сколько не желает или боится потерять их. Имея некоторый опыт отторгающей реакции окружающих на свои поступки, он внимательно присматривается к тому, что считается нормой. Рождается внутренний контроль за своим поведением. Одновременно с ним приходит стремление не выпасть из числа признанных, которое толкает к активному проявлению принятого в социальном окружении. При этом неважно, есть ли отданность этой норме в душе или нет. Важно, прежде всего, внешнее соответствие, которого можно добиться одним лишь подражанием.

Существует отчетливая разница между обретением и приобретением. Обретаются — душевные качества, приобретаются — вещи или внешние признаки самих качеств. В движении со-отношения через людей к себе человек невольно устремляется к приобретению. Этого требуют от него темп жизни, необходимость быстрой адаптации в меняющейся среде. Пауза для него недопустима. В результате не остается времени на остановку, чтобы можно было сознать, понять, что с ним происходит.

Помните времена, когда молодежи хотелось иметь именно иностранные джинсы? И никакие другие человек не знает. Он живет острым желанием приобрести их. Когда же, наконец, это ему удается, он начинает купаться в других ощущениях, которые рождаются с появлением его на улице в модных джинсах, в кругу друзей, знакомых и близких. Каждый пристальный взгляд на его обнову ласкает сердце. Это часы, дни и месяцы, когда число людей, которые обращают свои принимающие взоры к нему, резко возрастает. Это количество «со-» в со-отношении к себе число людей солидарных с ним, и желающих иметь то, что имеет он.

Чем больше оно, тем увереннее чувствует себя человек, тем тверже он идет по земле и тем активнее становится в нем стремление поддерживать на высоком уровне завоеванное им «со-».

Нет ничего удивительного, если к нему однажды придет неотвязное желание приобрести дубленку. Он видит, как волнуется его окружение при каждом упоминании об этой вещи. В атмосфере этого волнения все ценности человеческие невольно меркнут перед ее ценностью. Он прилагает немало усилий и однажды появляется в обнове на улице. Ощущение собственной значимости становится прямо пропорциональным количеству взглядов, брошенных окружающими на его одеяние и замеченное им. Главный же праздник впереди — там, где произойдет встреча с сотрудниками по работе, затем с друзьями, с товарищами, с родными и близкими. Вопросы, шутки, намеки — все будет приниматься им, все будет радовать и услаждать его. Чувство самодостаточности, высокого положения в своем окружении, неожиданной важности и значимости себя будет держаться в нем ровно столько, сколько будет держаться мода на дубленки. К счастью для него она, похоже, не собирается уходить в ближайшие годы.

В атмосфере соотношения грустную девальвацию ценностей претерпевает искусство. Человек и не помышлял идти на выставку картин Куинджи. Проезжая на трамвае по городу, видел объявление, но не придал ему значения. Однако, на работе он слышит разжигающий воображение рассказ об открытии выставки. Кто-то из знакомых звонит по телефону и говорит о том же. Ценность выставки начинает повышаться. Еще один-два разговора о ней и человек готов бежать к музею, занимать с утра очередь, чтобы непременно побывать в выставочных залах.

Только главную радость он испытает не в музее перед картинами художника, а в тот момент, когда будет рассказывать о своем посещении выставки друзьям и знакомым. Всякое знаменательное событие надолго остается в памяти. Но — существенная деталь — запоминаются не переживания в момент посещения выставки, а ощущения, которые человек испытывает, рассказывая другим о своем восприятии картин. Фантазия, вдохновение, подъем — все это возбуждается особенно ярко именно в рассказе, нежели в непосредственной встрече с творением художника. Не тайна общения с картиной, но радость общения со слушателями будут переживаться как центральное событие. Увлеченные глаза слушателей, проникновенная атмосфера восприятия рассказа — все это будет во много крат более ценным, чем все картины Куинджи вместе взятые.

Было время, когда на полное собрание сочинений Достоевского было трудно подписаться. "Зачем вам академическое издание?" — с этим вопросом социологи обратились к подписчикам и получили обескураживающий ответ: "Но ведь это же Достоевский!" Выяснилось, что все тридцать с лишним томов никто читать не собирался. Около половины из ста подписчиков уже читали два и более романа Достоевского. Из них треть желали познакомиться с другими произведениями. Остальные просто хотели иметь "всего Достоевского". Просто хотели… Зачем? Для чего?

Другие исследования показали, что почти три четверти опрошенных, имеющих на своих полках сочинения Пушкина, Толстого, Тургенева, Гоголя с того времени, как закончили школу, ни разу к ним не прикасались. Вроде бы проходили в школе. Поэтому, наверное, теперь можно проходить мимо. Зачем же тогда приобретались книги, зачем выдерживались бои в период подписки на эти издания? Ответов на эти вопросы нет. Может быть, потому, что не отвечая, жить проще и легче. А если все же ответить, что тогда?

Вот книги или абонемент о подписке в руках. Радость? Да. Удовлетворенность? Да. Но еще и чувство гордости, благодаря которому после приобретения человек начинает испытывать чуть большую значимость себя в мире. В эти минуты жизнь для него наполнена особым смыслом. Каким по содержанию — не столь важно. Важны ощущения, а они говорят одно — смысл в жизни есть!

Чем дефицитнее приобретенная вещь, тем более пристрастными будут вопросы и реплики друзей и товарищей и выше, полнее будет ощущение наполненности собственной жизни смыслом. Удовлетворенное таким образом со-отношение не будет требовать от человека чтения приобретенных книг. Они вовсе не для этого им приобретались.

Так еще с детских лет налагаются на сердце человека и развиваются во множестве сетей узы мира, сети тщеславия, зависимости от мнения людей. Человек весь становится руководим извне, групповые нормы, власть и сила авторитетов совсем заглушают в нем внутренние источники поведения – собственное нравственное чувство, совесть и веру. Даже там, где человек начинает воцерковляться, где действием призывающей благодати Божией он первые пять-шесть лет вдохновенной церковной жизни весь увлекается в ее новый порядок и ради нее расторгает прежние знакомства, дружбу, разрывает сети прежних норм, ценностей, авторитетов, даже там он оказывается не свободен от самих уз мира. Просто теперь круг неверующих людей сменяется кругом верующих, авторитеты нецерковные сменяются церковными, а весь характер зависимости от мнения людского остается все тем же. И не скоро, похоже, что-то способно по-настоящему измениться. Узы мира остаются в своей власти, отлагая теперь человека не только от нравственного чувства, совести и начальной веры, но, что хуже всего, от благодати.

Увы, прекрасно понимая все сказанное, человек будет подсмеиваться над собою и даже раскаиваться, и, тем не менее, опять мчаться к магазину за очередной модной вещью. Побороть в себе отданность страстному влечению, сознать действительный смысл своих стремлений оказывается непросто. И уже по-настоящему трудно воспитать в себе другое. Слишком долго и слишком уверенно формировалось со-отношение к себе. И вряд ли возможно в несколько дней или месяцев выскочить из-под его влияния. Но тогда в помощь человеку со стороны Божьего Промысла иногда в жестком требовании сделать это начнут разворачиваться события в семье.

Увлечение предметами, ценными с точки зрения окружающих, не проходит бесследно для супругов. Внешне все действия человека будто бы направлены на семью, на квартиру, на дом. Хрусталь, фарфор, модная одежда каждого — от малыша до дедушек и бабушек, ковры, мебель, хороший оклад, обилие книг, икон, освященных предметов и новых друзей, наличие знакомых с именем, с весом в обществе, в том числе в высших эшелонах церковных структур, — вроде бы все для семьи. Но своим внутренним стремлением супруги обращены за пределы семьи — к мнению людей, к их отзывам о них, к их отношению к себе.

Уходит тепло, становятся дежурными встречи, привычным и равнодушным общение. Стерпится — слюбится. Следуя этому принципу, супруги остаются рядом друг с другом, лишь наедине иногда испытывая глубокую тоску по чему-то большему, что потерялось и ушло куда-то.

Увы, на самом деле это тоска не столько по чему-то большему, сколько желание чего-то большего, что скрыто в каждом из них, что ищет освобождения от связывающих его пут — чуждых ему стремлений и желаний. Это тоскует настоящее содержание в человеке, его сокровенное Богом данное «я».

Стремление наполнить квартиру ценными вещами движимо в основе своей стремлением обрести уважение окружающих. Это требует немалых затрат души. Эти заботы, всегда устремленные за пределы семьи, вытесняют собой движение супругов друг к другу.

Узы мира и любовь несовместимы. И в этом суть. Там, где присутствует одно, не может быть другого. Именно поэтому увлечение вещами, бытом, предметами искусства всегда и неизбежно опустошает человека, делает содержание его души мельче, корыстнее, раздувает до невероятных масштабов рационализм и предприимчивость, наполняя черствым состоянием сердца, и холодностью отношений к другому человеку.

Процесс этот происходит медленно, постепенно и не замечается супругами. Более того, первые несколько лет, пока и тот, и другой увлечены приобретением "для быта, для семьи", человеческое, духовное падение каждого сопровождается радостью и восторгом от появления новой вещи или от неожиданных новых знакомств.

Там, где узы мира формируют человеческое «я», отношения супругов неизбежно строятся по логике разрушения любви. Утверждаясь через вещи, пересуды, легкие развлечения, узы мира внедряются в каждую минуту общения супругов друг с другом, определяют их поступки и настроение.

Муж и жена поссорились в присутствии третьих лиц. Пустячное несогласие вылилось неожиданно в приступ острой неприязни друг к другу. Невольной причиной ссоры оказались третьи лица. Нет, они ничего не говорили, они молча слушали и переживали за обоих. Однако, их присутствие роковым образом повело супругов в омут зла. Не отдавая себе отчета в том, что они творят, они говорили уже не для того, чтобы найти истину или понять друг друга. Единственной задачей каждого из них было — не потерять благожелательное отношение к себе третьих лиц. Не я плох — другой, не меня вините в возникшей ссоре — другого. В душе разворачивалось острое желание показать перед людьми другого во всей его негативной “красе“. Напряженно заработала память, подняты были все резервы ума, накалены страсти. Все включилось ради одного — сохранения собственного положения в глазах людей, оправданий себя и низведения другого.

В эти минуты в каждом из супругов нет места любви. Самосохранением, но не утверждением другого заняты они. Эгоистическая основа со-отношения к себе через людей проявляется в таких ситуациях предельно зримо. Оттого так неловко чувствуют себя все окружающие, так больно воспринимают они каждое движение ссорящихся.

Ссора, произошедшая на людях, становится глубокой раной на долгое время. Вернувшись домой, или проводив гостей, супруги невольно возвращаются в мыслях к произошедшему. В жгучей боли сжимается сердце. Боли за себя — за пережитое унижение, за попранное достоинство. Новой волной поднимается желание сделать больно другому и тем самым наказать его, отомстить за допущенное. Невольно в досаде и раздражении начинается поиск повода для расправы. Душа не будет спокойна до тех пор, пока не произойдет яростного “выхлеста“ обиды на другого. Уязвленное самолюбие не остается в долгу.

Увидеть собственную неправоту человек в этом состоянии не способен. Напротив, предельно обостряется чувство своей правды. Самые логически нелепые оправдания, которые подсказывает ум, будут приняты и человек будет на них настаивать. Понять другого — не его задача. В этом вся причина полного ослепления. В этом все признаки и способ действия в человеке самоугодия, которое стоит, как страж какой, на защите интересов самолюбия.

Попытки доказывать что-то слепому по меньшей мере странны. Здесь, как никогда к месту, древняя пословица: "Из двух глупцов тот умнее, кто первым сойдет с тропы". Но и здесь враг подставляет коварную подножку. Супруги начинают следовать этой пословице, чтобы таким образом доказать лишний раз собственное превосходство над другим. "Ладно, я уступлю. В конце концов, уступающий умнее".

Как же далеки от любви они бывают в эти минуты! И как непросто будет выбираться им из пут со-отношения. Потребуются месяцы и годы взаимных обид, ссор, молитв и наставлений духовника прежде, чем придет осознание причин, рождавших разлад в семье. И еще несколько лет, чтобы место со-отношения заняла в каждом из них любовь к другому.

— Значит, я могу соседям рассказать о том, чем ты занимался вчера?

— Нет уж, пожалуйста, не надо.

Стыдно.

Почему же в присутствии ближних не стыдно? Если соседи узнают — изменится их отношение. Пасть в их глазах больно. Как же тогда должны складываться отношения с домашними, если то же самое действие не рождает страха упасть в их глазах?

— А все очень просто. Он кто мне? Муж. А я кто? Жена. И этим все сказано.

Все ли? Никто не будет возражать, что муж и жена — звания более обязывающие, чем, скажем, соседи, друзья, товарищи. Вопрос только в том — обязывающие в разрушение отношений или к их созиданию? Не получается ли, что первое принимается более охотно, чем второе. Что бы я, как муж, ни делал, жена обязана принять. Чувство стыда, выступающее регулятором межличностных отношений, в таком случае, действительно, снимается. Но одновременно с этим снимается и другое звание — Человека. В ней, в жене, не признается то, что с болью относится к безобразиям мужа. Если же ее принять как человека, перед нею будет столь же стыдно, как перед соседями, друзьям или знакомыми. Но механизм соотношения выбрасывает всех ближних за пределы числа "со-". Регулирующая роль чувства стыда здесь подавляется.

Более того, стыд другого начинает использоваться в тактике семейных отношений. Использоваться… Как унизительно это слово, несовместимое с дружбой и, тем более, с любовью. Но оно есть и не может не быть, узы мира диктуют стиль и способ общения в семье. И, наверное, в том, что существует тактика отношений, тоже нет ничего удивительного. Атмосфера противостояния без тактики немыслима. Где уж здесь говорить о бережности друг к другу. Ей нет места.

И, тем не менее, может ли быть в поведении супругов что-то, в чем они испытывают стыд друг перед другом? Тот самый внутренний стыд, который есть одно из достояний нравственного чувства. Безусловно, может. Чаще всего это прошлые, добрачные поступки, в которых муж и жена боятся признаться друг другу. Стыдно. То есть больно потерять уважающее, принимающее отношение другого, больно пасть в глазах другого ниже той грани, которая уже определилась в совместной жизни. Эта грань старательно обходится и сохраняется супругами. Все, что выше ее, попадает в число дозволенного поведения друг перед другом. Лежащее ниже попадает в разряд индивидуальной тайны. Неосознанная забота об этой грани при сохранении индивидуальной тайны сдерживает полную открытость супругов друг другу. Принесенная в покаянии Богу тайна греха навсегда изглаживается из сердца, но стыд, как нравственное чувство, навсегда удерживает супругов в предстательстве друг перед другом. Даже оставаясь наедине, супруги не могут согрешить, ибо стыд перед другим, как внутренний страж, хранит супругов в верности друг другу. Оттого и нет греха, нет тайн. Потому и поведение свободное от индивидуальных тайн, ведет к чистоте супружеских отношений.

Заметим теперь, что ни в ссорах, ни после них чувство стыда перед другим не возникает. Потому что ссоры взаимны. Они происходят всегда при активном участии обеих сторон. В ссорах нет стремления обрести любовь и симпатии другого. Вместо этого в них присутствует дух борьбы, противодействия. А здесь уже не до стыда. Лишь в благодатном прикосновении Божием супруги могут вдруг оглянуться на себя в совершившейся ссоре и пережить боль за другого и стыд за себя перед другим. Там, где это искренне переживается и приносится на алтарь примирения, там пережитое чувство искреннего стыда начинает хранить супругов вне ссор.

ЧТО ХРАНИТ СЕМЬЮ БОЖИЕЙ СЕМЬЕЮ

Что же еще может стать регулятором отношений в семье? Совесть. Не со стороны, не от окружающих людей, а изнутри высвечивает она в человеке его недостатки. Она не зависит от мнений, не реагирует на отзывы и не прислушивается к взглядам на жизнь окружающих людей. Она есть то, что в супружеских отношениях сужает зону недозволенных поступков. Она в пристальном внимании держит человека на уровне высокой нравственности, не позволяя падений не только перед друзьями и соседями, не только перед мужем или женой, но и перед самим собой. Нередко она ведет его к поступкам, которые обыватель наперед принимает странными, неразумными, далекими от рациональности и умения жить. Если позиция "уметь жить" легко согласуется с зависимостью от мнения людей, то с совестью она ничего общего не имеет. "Честно жить" — вот труднейший постулат совести.

Чистота отношений вне совести невозможна. Именно в ней, в совести, проявляется сокровенное содержание человеческого «я». Муки совести становятся для человека переживанием чувства вины перед другим.

Совесть стоит на страже поступков, угодных Богу. Необязательно открывая себя, как наместницу Бога, она предстоит Ему и заставляет человека, следуя ей, невольно следовать Богу. Она — голос Божий в человеке. Поэтому она и не зависит от мнения окружающих людей. Напротив, нередко вопреки этому мнению заставляет идти за внутренней правдой. Она и судия, и мздовоздаятель, и примиритель с Богом.

Ею супруги преодолевают наступающую хладность или равнодушие друг к другу. Ею подвигаются они к примирению, хотя порою с трудом преодолевают в себе неуступчивость. Ею откликаются на просьбы друг друга, перешагивая через самоугодливую занятость своими делами и настроениями. Ею поддерживают друг друга в горестях, ею узнают и открывают в себе новые возможности ласки, внимания, тепла, бережности, чуткости, заботы к другому. Нужно только быть внимательным к ней. Нужно слышать и откликаться на ее движения, нужно всегда советоваться с нею, ценить ее, лелеять ее в себе и всегда поддерживать ее призывы. Нужно, преодолевая всего себя, сформировать навык скоропослушания ей. Нужно полюбить ее дыхание как жизнь. Нужно жить ею. Многое тогда в супружестве будет совершаться проще и легче, многое обретется такого, чего супруги не знали ранее.

Что еще хранит семью в правде отношений? Вера. Верою начинаются у человека отношения с Богом. Ею обращается он к Священному Писанию, затем к церковной жизни. Ею он испытывает в себе желание молитвы, потребность Богослужения, необходимость Таинств. Ею он становится восприемником благодати, слышит ее живительное участие, действием благодати начинает отличать грех от благочестия, добро от зла, правду от лжи, истину от прелести. Верою он обращается ко Христу и в Нем находит жизнь.

Вступая в супружество, верующий человек входит в новую жизнь, в благословение Божие. Верою он слышит над собой это благословение, чувствует его сердцем. Упованием на Бога он хранит это благословение. Он опытно знает, что, теряя благочестивую жизнь, он теряет и благословение Божие, а примиряясь с Богом в покаянии, вновь обретает его.

Вступая в Таинство венчания, человек слышит слова – «брак честен, ложе нескверно». И верою он слышит в глубине сердца своего, что и ложе нескверным, и брак честным делает вовсе не он сам, а Всемилостивый Бог. Верою он искал и просил благословения венчания и милостию Господь принял его в Таинстве Своего общения с ним, Своего вселюбящего благословения и теперь Собою совершает, оправдывает, примиряет с Собою супружеское ложе его. Ему же, человеку, всею супружескою жизнью своею предстоит еще восходить в чистоту отношений с другим, в ту чистоту, в которой все плотское и чувственное будет с годами изменяться на благодатное в благочестивой совместной их жизни. Чистота, святость будут входить в их отношения, совершая в них в доселе неведомое, очищая все греховное, преображая все человеческое, совершая обожение их.

Для этого человеку в супружестве нужно будет отлагать свое самолюбие, гордость (довольство собою и самонадеянность), нужно будет преодолевать все посылы самоугодия (телолюбия, оправдания себя, саможаления), нужно будет высвободиться из сетей мира (человекоугодия и страха перед людским мнением), т.е. брак честен и ложе нескверное ему нужно будет приобретать со своей стороны всею жизнью, до самой смерти. Верою это и возможно будет совершать. Здесь полагается начало супружеской жизни так же, как при крещении полагается начало воцерковления. Благодатью в крещении человек в сердце усваивается Богу и Его Церкви. Но в какую меру дух человека усваивается Духу Божию, зависит от самого человека.

По описаниям древности в первые века христианства к Таинству крещения готовились около двух-трех лет, обретая не только знания веры, но уже в ходе подготовки меняя весь внешний порядок своей жизни и характер отношений с Богом и друг с другом по заповедям Евангелия. Кроме того, имели обильное участие просвещающей благодати во внутреннем человеке во время утреннего Богослужения – Литургии оглашенных. Неудивительно, что из купели крещения они выходили столь преображенными, что свидетели их крещения невольно восклицали и не могли не воскликнуть: «Христос Воскрес!» А в ответ им вторили восторженные свидетели крещения – «Воистину воскрес!»

Но никакого такого преображения не происходит с современными крещаемыми. Таинство ли угасло в силе? Нет. Люди не готовятся и не жаждут крещения должным образом. Поэтому крещение, совершаясь в наше время как Таинство, лишь открывает человеку возможность обожения. Само же обожение, т.е. очищение от страстей, преодоление их, обретение святости и соединение со Христом и через Него усыновление Богу-Отцу, человек должен будет совершать всею своею жизнью.

Так и в Таинстве венчания сегодня не происходит того, что было раньше. Почти нет сегодня молодых людей, которые всю свою жизнь с малых лет провели бы в глубоко набожной семье, сами имели бы искреннюю церковную жизнь, посвященную Богу, и теперь вступали бы в брак, чтобы вместе, помогая друг другу, продолжать свое усвоение Духу Божию, благодати Господа. Таинство венчания было бы для них, с одной стороны, завершением юности жизни вне супружеского попечения, жизни, совершавшейся под родительским благословением, а с другой стороны, началом жизни новой, в ответственности друг за друга перед Богом. Не только ради друг друга с помощью Божией, но и ради Бога с помощью друг друга. Ради этого соединения и взаимопроникновения двух названных смыслов и совершается Таинство венчания. Совершается, как полагающее начало и возможность брака честного и ложа нескверного. Из этого вовсе не следует, что любой характер отношений и любые чувствования супружеской близости теперь оправданы и потому возможны. Таинство венчания, так же как и Таинство крещения, соединяя нас с Богом, поставляет нас в сугубую ответственность перед Ним и открывает возможность иного, нового качества как вседневных отношений друг с другом, так и самой супружеской близости. Узнают это супруги с годами, благодаря воздержанию в дни постов и праздников. Здесь речь идет не о внешнем воздержании только, но больше и прежде всего о воздержании внутреннем, о добродетели воздержания, которая приходит, если отлагаться не только от предмета вожделения, т.е. от телесного желания друг друга, но и в сердце своем — от чувственного влечения. Тогда однажды можно услышать вкус воздержания. Если его удержать и в нем устояться во время поста, тогда приближение конца поста будет ожидаться с некоторым сожалением. Но тогда и супружеская близость после поста, исполненная любовью, будет иметь иной характер, в котором услышится «ложе нескверно», исполненное не только со стороны Бога (Его прощением и милостивым примирением с Собою), но и со стороны самих супругов. Этим-то воздержанием и тою сладостью и радостью любви друг к другу, которая выходит из воздержания, некоторые супруги к концу жизни или к какому-то моменту совместной жизни приходят к полному оставлению супружеской близости и начинают жить не столько во внешнем воздержании (оно в этом случае естественно), но в воздержании внутреннем, в добродетели воздержания. Если во внешнем воздержании супруги уклоняются друг от друга, то в добродетели воздержания они уклоняются в сердце от страсти, от чувственного влечения. В прежние времена это заканчивалось принятием монашества обоими супругами в конце своей жизни. Так поступало, мы знаем, немало княжеских семей и часть искреннего дворянства. Так поступают некоторые семьи и в наше время.

Святой Иоанн Златоуст в браке выделяет три стороны – физическую, нравственную и духовную, причем первая, как низшая, подчиняется высшей, духовной. От телесного соединения через нравственное совершенство супруги восходят к духовному единению любви. Последним с годами все более освящается первое. Равно духовное единение все более становится целью и реальным воплощением брака.

По учению Иоанна Златоуста в человеческую природу Творцом вложено таинство естественного стремления друг ко другу. При вступлении в Церковь это таинство получает высшее освящение и делается образом духовного союза Христа с Церковью – «великого таинства веры». «Скажу и то еще, что брачный союз – таинственное изображение Церкви. Христос пришел к Церкви, из нея произошел и с нею соединился духовным общением». «Некогда Церковь (т.е. вообще человечество) была нечиста, порочна, безобразна. И Христос не отвратился от ея безобразия, но изменил неприятный вид ея, пересоздал, исправил, простил ея грехи… И не только то удивительно, что Он, взяв некрасивую, безобразную, гнусную, старую, не отвратился от нея, а еще предал Себя за нее на смерть… И в последствии, видя ее часть оскверняющеюся и получающею нечистоту, Он не отвергает и не отстраняет ее от Себя, но постоянно врачует и исправляет. Сколько людей, скажи мне, после приятия веры, согрешили? Он не отвратился от них». Соединяясь в браке, супруги идут к нравственному преображению и от него восходят к святости союза и святости личной. Общий брак, общие и должны быть дела добродетели. Один союз и единая цель этого союза – восполнение духовно-нравственных свойств супругов. Следовательно, в христианстве брак является не просто нравственным отношением, но более священным — таинством. Таинством единения со Христом и во Христе.

Благодать, сообщаемая через Таинство брака брачующимся, — Сила Божия — освящает и одухотворяет их союз. «Таков брак, бывающий о Христе, — говорит св. Иоанн Златоуст, — брак духовный и рождение духовное, не от кровей, не от болезней… И брак не от страсти, не от тел, но весь духовный, душа при этом соединяется с Богом союзом неизреченным, какой Он только Один ведает; почему и сказано: «прилепляйся Господеви, един дух есть с Господем» (1Кор. 6,17)».

Но не против соития супружеского говорит здесь святитель, а о необходимости возвышения всех отношений супругов, в том числе и близости. «Не супружество есть зло, а невоздержание». «Если некоторые находили в браке препятствие к добродетели, то пусть они знают, что не брак служит препятствием к добродетели, а воля, злоупотребляющая браком, подобно тому, как не вино производит пьянство, но злая воля и неумеренное его употребление». «Пользуйся браком умеренно, и ты будешь первым в Царствии Небесном и удостоишься всех благ». Отсюда, если в брачной жизни естественные влечения получают извращенное направление, то виною этого является человек, не желающий сдерживать грубо-чувственные влечения своей природы и подчинить их руководству разума, просвещенного Христовым учением. В пределах нормальных удовлетворение естественных влечений не есть зло, а лишь неизбежный момент в исполнении заповеди Божией: «раститеся и множитеся». «Это дело у нас унижено оттого, что их (супружеские отношения) портят, между тем как брак честен и ложе нескверно. Что за стыд – дело чистое? Зачем краснеть от того, что честно?»

Наставляя молодых, святитель говорит им: «Не в теле красота, но красота тела зависит от того образования и цвета, который отпечатлевает душа в существе его. Итак, люби душу, которая сообщает телу такое благообразие. В самой сей жизни все прекрасное зависит от души… В ком бесстыдна душа, у того и самый вид отвратительнее вида всякого зверя; напротив, стыдливая душа и самый вид делает кротким и любезным». Особенно радеет святитель о сохранении супругами добрачной чистоты. В брачном союзе, говорит он, будет больше «страха Божия и брак будет подлинно честный, связывая тела чистые и нескверные», если до брака было сохранено целомудрие. «Кто был целомудренным до брака, тот останется таким после брака». Дети, рожденные в целомудренном браке, будут добродетельными и нравственно чистыми, так как от своих родителей получат в наследство добрую настроенность.[37]

О том же говорит и св. Кирилл Иерусалимский: «Да пребудут в благой надежде брачные, кои живут, как должно в браке по закону, а не по любострастию, следуя необузданной воле; кои знают время воздержания, дабы свободно заниматься молитвой; кои в церковных собраниях с чистыми одеждами имеют и чистые тела; кои вступили в брак для деторождения, а не по любострастию».

Добавим к этому слова о. Петра Серегина, духовника Пюхтицкой обители из его дивной книги «Шесть сотниц».

«Необходимо нам, чтобы сила любви в нашем сердце возрастала; но – чтобы возрастала вся любовь, т.е. не усиливалась бы низшая любовь против высшей; чтобы любовь к человеку не препятствовала любви к Богу, а любовь к себе (заботы о себе) не пересекала бы любви к ближнему».

«Если мы хотим быть там, где Он – Господь наш, — т. е. в Церкви торжествующей, мы должны здесь, на земле, переродиться силой благодати (не без участия нашей воли) из плотских в духовных, и должны отречься, во-первых, от ласкательства тела и чувства человеческой приятности (ласкосердия); во-вторых, от угождения людям больше, чем Богу; от связей с людьми по плоти (родных), дружбы мирской и даже духовной, оставив только святое послушание, действующее во спасение; от психологии пола, в самых тонких проявлениях, доступных контролю нашего разума, совершенствуя этот нравственный контроль при помощи благодати, утончая (изощряя) его, чтобы стать непостыдными делателями в винограднике Божием – Церкви Его святой».

ЗНАЧЕНИЕ ЦЕРКОВНОЙ СРЕДЫ

Если мы начинаем трудиться над высвобождением сердца из уз мира, нужно ли нам избегать всяких отношений с людьми? Нет, не об этом шла речь выше. Речь шла о том, чтобы освобождать сердце от зависимости от мнения людского, но при этом обретать сердце свободным в собственном отношении к людям и обращении к ним. Собственно, нашим отношением должно быть отношение христианской любви. Это милосердие ко всякому, кто в жизни унижен, оказался за чертой бедности, не способен поучаствовать не только в людях, но и в себе самом (калека, сирота, беспомощный по какой угодно причине). Это участие в ближних (родных, знакомых, друзьях, сотрудниках) ради их спасения, т.е. помощь им прежде всего в серьезных жизненных затруднениях, помощь честная, чистая, бескорыстная, ради них самих и ради правды в жизни. Затем это помощь ближним в обретении и стоянии в нравственных смыслах жизни, когда все вокруг против совести и ближний один остался в колебаниях, следовать ли ему своей совести или переступить через нее. Наконец, это помощь в духовных стремлениях ближних, в их потребности оглашения и воцерковления, неспешной, внимательной помощи, поддерживающей, но не опережающей, участвующей по его силам, насколько он способен принять и понести эту помощь, не нагружающей его, но открывающей ему возможность жизни и умножая в нем жизнь.

Это участие в иных общинно-церковных начинаниях, которые совершаются в приходе и через которые начинает обретаться церковная общинная жизнь – праздники, помочи, взаимные молитвы (чтения Псалтири по кругу, сорокоуста за страждущих, молитв по соглашению о болящих, в жизненных затруднениях пребывающих, попавших в бедствие, о рожающих, о умирающих), участие в именинах, крестинах, венчаниях и свадьбах, похоронах и поминовениях, чтение Псалтири по усопшим.

Во всем этом проявляется христианская любовь, проявляется как деятельная, действительно участливая, собирающая общину воедино. Иной она и не может быть.

Почему об этом мы говорим в книге о семейных отношениях? Потому что без этих проявлений любви как отдельными домочадцами, так и всей семьею по отношению к внешним людям не будет правды любви и в самой семье друг ко другу. Любовь христианская нигде не закрывается сама в себе; разве только на время для молитвы к Богу. Это и есть признак истинной любви – простой, открытой, благорасположенной, благожелательной и благопопечительной, радушной, жизнедарной. В такой любви нет корысти, нет чувственности, нет себялюбия. И ради изгнания всех этих пороков семья устанавливает в своих обычаях и традициях по возможности все названные проявления любви.

Тогда некогда будет предаваться праздности, да и гостевания примут совершенно иной, не праздный вид. Тогда некогда будет смотреть телевизор, читать пестрые газеты, внимать скоротечным новостям мира (мира страстного, пребывающего в разных греховных разборках друг с другом). Тогда не будет маяться душа в домашнем безделии и неведении, чем занять время. Тогда не будут увлекать чувственные развлечения друг с другом в составе собственной семьи, тем более не будет времени, да и не в настроение будет ссориться между собою и препираться из-за домашних мелочей.

Многое в собственных отношениях друг ко другу станет иным, если сердце будет воспитываться в свободе благочестивых отношений к людям.

Почему же нам нужно быть свободными не только в отношении к людям, но и в обращении к ним? Для чего нам нужны люди, чем они полезны нам?

Душа человеческая несет в себе не только образ Божий, но и стремление уподобиться Богу в добродетелях. Эта потребность уподобления в детском возрасте проявляется в подражании родителям и старшим, или же более умеющим, более знающим. Она — основа нашего ученичества в жизни. С обретением веры, потребность уподобления обращается непосредственно к Иисусу Христу. Не только жить так, как Он наставляет нас всем порядком и чином нашей церковной жизни, не только следовать наставлениям Евангелия, но во всем подражать Ему в нраве, в характере своей личной жизни. Воцерковляться — значит, обретать нрав Христов. Так как это невозможно без Самого Господа, Он и дает нам Себя Самого. И в Таинстве Причастия Его Тела и Крови Он входит в нас, чтобы усвоить Себе и Собою обожить, обновить, т.е. вложить в нас добродетели, присущие Ему Самому.

Где же мы можем встретиться с живыми добродетелями Христовыми, помимо Евангелия, помимо описаний житий святых? В самих себе — по совершающемся в нас Таинстве, а больше того — в людях Церкви, в том Его благочестивом народе, который Господь созидает как Свою Церковь. Для души христиански настроенной, естественно искать благочестивых встреч с церковными людьми. Это обращение к образцу и примеру благочестия имеет совсем иную природу, нежели собирание мнений людских о себе и зависимость от них.

Мы обращаемся к христианам, чтобы иметь живое впечатление от их обращения с нами. В этом обращении есть две стороны. Одна, когда кто-либо из благочестивых людей натыкается в нас на что-либо безобразное, и указует на это. «Уклонись зла и сотвори благо» — мы много раз читали это в Псалтири, знаем даже наизусть эти слова, более того, возможно не раз наставляли ими кого-либо из ближних. Но вот это самое действие кто-то из христиан произвел со мною, причем в том, что я в себе никак не признавал за зло. Произвел так, что я сразу принял в себе это зло, мало того, пережил и стыд, и скорбь за себя по этому поводу, и сокрушение, и раскаяние, и немедленное желание просить у него прощение, и скорбь о том, что я огорчил Бога и покаянное чувство к Нему. Вместе с тем зло как пробка выскочило из меня, и я в одно мгновение как-то разом отрезвел, восстал над собой и остепенился. Как можно было так со мною сделать? Как можно было так любить меня и так точно и праведно обойтись со мной? Как можно было так ударить по совершаемому мною злу и при этом не задеть моего самолюбия, ни в чем не унизить меня, не поставить ниже, хуже его?

Возможно ли было без этой живой встречи с добродетелью пережить все это? Узнать все это? И какой благодарностью исполняется сердце после этого целительного прикосновения! И как благоговейно трепетно оно пребывает теперь в изумлении перед необъяснимостью добродетели, с которой Господь сподобил пережить встречу. Вот оно что – Христианство! Вот какова несказанная глубина его живого проявления. Вот какова неповторимая тайна и сила Самого Христа в Его чадах.

Другая грань этого выражения — «сотвори благо».

Вспоминаю, как-то на территории Троице-Сергиевой Лавры я направлялся к Преподобному Сергию, к его мощам. Прямо посреди площади наткнулся на нищего калеку безногого, передвигавшегося с помощью рук на низенькой тележке. Он остановил меня и попросил милостыни. У меня были последние деньги, которые я оставил на электричку обратно в Москву. С жадным чувством на сердце и одновременной дерзкою ловкостью я, не моргнув глазом, ответил: «Прости, я сам без денег». Что произошло после этого, я до сих пор не могу ни рассказать толком, ни описать. Он весь вдруг преобразился навстречу мне. Светом, радостью, непередаваемым движением любви, прощения, одновременно и оправдания, и благословения одарил он меня в одном-едином, для меня совсем неожиданном дыхании. Он что-то сказал при этом. Слова его, любящие, совершенно освобождающие меня от какой бы то ни было обязанности к нему, эти слова я услышал, но вскоре забыл их. Они, сделав свое дело, совсем утонули в том светлом движении его души ко мне, которое произвело во мне неведомое до этого дня впечатление.

На какой-то момент удовлетворенный этою свободой от нужды подавать милостыню, я по инерции прошел сколько-то метров и вдруг остановился. Я не мог дальше идти. Я не мог оставаться с удержанными у себя деньгами. Мне нужно было немедленно вернуться назад и все-все отдать ему. Непременно все и еще что-то, что можно было бы. Я не знал, что, я знал только, что это нужно сделать. Я бросился назад, но на том месте, где только что была встреча с ним, я не нашел его. Я обыскал все дорожки, обежал всю Лавру, вышел за ворота, осмотрел всю площадь. Я не нашел его. Прошло уже много лет, а встреча эта не уходит из сердечной памяти и всегда особо подвигает меня к милостыни всякому, кто в чем-либо мне отказывает или что-либо у меня просит.

Этот случай особый. Но как много у каждого из нас может быть встреч с живою добродетелью в людях, даже нам ранее известных. Как порою неожиданно может нам открыться человек, если только быть внимательным к этим встречам. Единодушие, о котором говорит в своих поучениях Авва Дорофей, обретается как раз этой способностью обращаться в людях к их добрым проявлениям, к добродетелям, не замечая худого в их характерах, научиться обращаться с людьми мимо худого в их характерах прямо к самой богодарованной душе, находить со всяким человеком лучик добрых отношений и всегда оставаться в этом лучике его чистоты, правдивости, добра или еще какого иного качества, и не выпадать за пределы этого лучика. За пределами — мрак, а внутри лучика все ясно, просто и чисто. Как важно научиться умению с каждым удерживать обращение к добродетельному в человеке, обретая с ним единодушие. А единодушие, в свою очередь, есть, как говорит Авва Дорофей, матерь всех добродетелей. Так через добродетели других и в тебе начнут проявляться добродетели.

Вот две стороны, ради которых всякой доброй семье необходима церковная среда. Слышащий в себе потребность уподобления Христу всегда будет искать и всегда найдет в ком и чему учиться, даже в людях, не отличающихся добродетелями. Тем более, в людях искренне церковных.

И опять «Сотницы» отца Петра Серегина.

«Ищущие находят, а не ищущие и небрегущие проходят мимо сокровищ. Апостол Нафанаил признал в Иисусе Христе – Мессию потому, что искал Его и ждал. А вожди Израиля, заботившиеся только о своих материальных выгодах, удобствах и почете среди людей, не могли признать Мессией бедного Странника, от Которого они не могли получить ни богатства, ни славы.

Повторность и глубина переживаний зависит от того, в чем мы видим и ищем жизнь свою. Мы стремимся жить. Но в чем мы ее хотим найти и ищем, определяется направлением нашей жизни; это дело нашей воли. Если мы стремимся к свету, по Евангелию, мы имеем и око светлое, и существо свое светлое, очищенное. А если кто обратится в область тьмы, он не увидит своей нечистоты, не будет очищать себя – останется скверным и будет оскверняться еще больше. И духовное зрение его, отвратившееся от духовного света, будет пребывать во тьме и видеть существа и предметы тьмы, и делать дела тьмы. Во тьме и зрение приспосабливается для тьмы. Итак, начало нашего пути в том, чего мы хотим и на что направляем нашей волей нашу жизнь».

«Если мы будем любить людей без мысли о Христе, то любовь наша будет похотлива (с уклоном к животной), корыстная (ожидающей взаимности или отплаты), и такая любовь неизбежно окончится разочарованием или даже неприязнью и гневом.

Часто бывает и так, что если человек любит одного человека любовью недостойной, относясь к предмету любви, как к предмету удовольствия, стараясь этот предмет (человека) прикрепить к себе, тогда ненавидит кого-нибудь другого, иногда даже без причины. Так любовь несовершенная легко превращается в нашем сердце в гнев, лишает нас счастья, отравляет жизнь и не допускает к блаженству вечному. Для того, чтобы чувство любви в нашем сердце было наиболее чистым, продолжительным и святым, мы должны освободить сердце наше (усилием воли) от грубых страстных переживаний и гнева.

Будем любить людей нам близких, но не по слепой привязанности, а по заповеди Его (Ин. 13,34): «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга» чисто, бескорыстно, во имя Его. Для этого от нас потребуется некоторое самоотвержение: с памятью о Нем мы должны прощать недостатки ближним нашим, стремиться послужить им, а не дожидаться, когда они нам служить будут. Сокращать, подавлять свое самолюбие с памятью о том, что мы дети (по вере) нашего Небесного Отца, Который есть вечная, всепрощающая любовь и Источник блаженства вечного. Это маленькое самоотвержение и раскроет сердце наше к познанию Его, и мы увидим Его. А когда наше сердце увидит Его, то испытает такую радость, которую не может дать ничто в мире… Разве дети Такого Отца могут ненавидеть друг друга?»

СПОСОБ РАБОТЫ

Другой недоволен моими действиями. Свое недовольство проговаривает мне, бросает упрек, задевает мое самолюбие, рождает острое желание резко отреагировать, ответить тем же, попрекнуть, дать отпор, унизить, стукнуть… Способ работы над собой требует сдержаться. Ни полусловом, ни полуфразой не выдать своего бурлящего состояния. Промолчать. Выслушать сказанное и согласиться:

— Хорошо, я все понял.

Способ требует такого действия независимо от того, прав или не прав другой. Если другой нервничает, я сдерживаюсь и соглашаюсь, принимая все упреки и любые выговоры. Поэтому способ требует такого действия, независимо от силы и степени низведения идущей со стороны другого. Более того, чем острее другой задевает самолюбие, тем отчетливее необходимость действовать по предложенному способу. То, что сегодня в способе покажется абсурдным, по прошествии уже полугода будет восприниматься иначе. Нужно лишь начать работу.

При этом важно помнить главное: не торопиться. Это значит, с одной стороны, не ждать немедленных результатов, а с другой — не торопиться поставить другого в известность, что я начал работу с такого-то числа, подразумевая под этим требование взаимности и желание прекратить идущие от него и задевающие самолюбие упреки.

Это может показаться невероятным, но такие упреки будут продолжаться до тех пор, пока в ответ на них будет идти мое возмущение. А там, где снимутся возмущения, спустя некоторое время сойдут на нет и упреки со стороны другого. Таковы причудливые внешне, но простые по глубокой сути законы общения. В действительности за ними стоит вселюбящий Промысл Божий.

Следуя предложенному способу, важно помнить о бережности к другому. Да, именно в условиях откровенной агрессии со стороны другого помнить о бережности к нему. Ведь бережность — это одно из ведущих свойств любви. А любовь бескорыстна и щедра беспредельно. В лучах этой щедрости бережность становится естественным проявлением человека. В любых условиях, в том числе в условиях активного и очень обидного низведения со стороны другого. Там же, где обретается бережность, обида на другого снимается, вместо нее приходит сострадание и сочувствие. Сострадающее сердце видит боль другого и видит причины этой боли. В этом его мудрость. Поэтому оно действительно и по-настоящему способно при любом состоянии другого помогать ему, в данном случае помогать своей сдержанностью и даже согласием с упреками. Даже согласием с несправедливостью.

Исполнить это возможно верою в Промысл Божий. Самоукорением можно устоять. Смирением же можно услышать за обвинениями ближнего волю Божию, смирением возможно иметь в сердце утешение Божие, смирением услышать в сердце дыхание мудрости, дыхание любви.

Не беритесь за исполнение сразу всех способов работы. Будет срыв. Очередность включения в работу приведенных здесь способов нежелательно менять. Последовательность имеет немаловажное значение. Если человек вдохновится мировыми достижениями тяжелоатлетов и на тренировках будет пытаться брать сразу большой вес, он рискует надорваться, поэтому желательно помнить о последовательности движения.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 13

Солгал, похвастался, нафантазировал.

Вопрос 1. Зачем-то привираю. Приукрашиваю?

Вопрос 2. Зачем?

Вопрос 3. Я всегда так делаю?

Вопрос 4. Для чего?

Упражнение 14

Собрались жены и обсуждают недостатки мужей. Или собрались мужья, чтобы позлословить по поводу своих жен. В этой атмосфере легко и даже само собой идет рассказ о недостатках другого.

Вопрос 1. Зачем я здесь? Зачем я слушаю, каковы другие? Сравнивая со своей ситуацией, сознаю ли, что все неприятное мне в другом, (в моем супруге) оттеняется, выпячивается, а в отдельных случаях становится гнетущим для меня?

Вопрос 2. Сознаю ли я последствия такого общения?

Вопрос 3. Почему говорить о недостатках другого и злословить по поводу этих недостатков или жаловаться и просто рассказывать другим о них (мол, знайте какой он, она у меня) доставляет мне внутреннее полу-ликование, полу-удовлетворение? Почему живут во мне оттенки злорадства, легкого торжества? Что это — во мне?

Вопрос 4. Почему не бегу я прочь от таких разговоров, даже, напротив, стремлюсь к ним активно? Почему тянут они меня, дают тонкое чувство удовлетворенного успокоения, словно камень с души снимают? Что успокаивается во мне после этих разговоров? Что?

Вопрос 5. Есть два отношения к этому "что" — удовлетворить и через это снять его остроту и второй — заместить чистым, светлым чувством, вспомнив заповедь Божию о любви к ближнему. Почему я делаю первое?

Вопрос 6. Почему не утверждение и поиск светлого в другом занимают меня прежде всего, а утверждение и поиск в другом, по моим представлениям, темного? Сознаю ли я, что такая сосредоточенность на отрицательном губит во мне светлые чувства? Где при этом моя вера? Где Господь?

Вопрос 7. Почему не обнаруживаю я в себе светлого чувства к другому, почему не утверждаю в себе чистоту отношения к нему? Я боюсь иллюзий? Значит досада на другого и обида за себя лучше, чем светлое отношение, которое помогает мне проявлять действительную душевную щедрость?

Вопрос 8. Почему мне жалко себя?

Вопрос 9. Разве душевная щедрость и любовь к другому возможны, когда я вслух и про себя говорю и думаю о другом плохо?

Вопрос 10. Почему же я допускаю насмешку над другим, в его присутствии и без него? Разве внутреннее чувство удовлетворенности от его смущения и неловкости на мои злые или мягко-ироничные шутки сохранит во мне чистоту отношения к нему?

Вопрос 11. Почему подобные развлечения доставляют мне удовольствие? Мои удовольствия подобного рода — что это?

Упражнение 15

Прихожу в дом после некоторого отсутствия (полдня, день, два дня). Домашние чем-то в это время жили, между ними складывались какие-то отношения. Придирчиво наблюдаю. В глубине души ожидание-подозрение: не может все у них быть ладно. Медленно подступает злорадное желание увидеть, заметить, показать им неблагополучие, носом ткнуть и отругать. Смотрю на чистоту и порядок в комнате — придраться не к чему. Смотрю на свой стол. Вижу непорядок. Делаю замечание. Реакция, как мне кажется, слабая. Иду на кухню. Отыскиваю непорядок. Разражаюсь ворчливым потоком. Домашние смеясь, легко и сразу приводят все в порядок. На минуту затихаю. Червь досады не унимается. Затаившись, выжидаю. Наконец нахожу, в чем непорядок. Накидываюсь вновь. Но домашние просто объясняют причину непорядка. Чувство прокола, досадное и раздувающее внутреннюю неудовлетворенность, рождается и начинает развиваться.

Вопрос 1. Неудовлетворенность — чем?

Вопрос 2. Почему ревность ко всем сразу?

Вопрос 3. Почему нет доверия, что у них может быть и без меня все хорошо?

Вопрос 4. Какое место я отвожу себе в поддержании климата семьи? Почему признание со стороны окружающих за мной этого места для меня столь важно?

Вопрос 5. Почему я хочу непременно доказать свою значимость, свою нужность им, показать, что они без меня пропадут? Почему мне хочется это сделать так явно?

Вопрос 6. Где при этом благословение Божие на нашей семье? Где Таинство венчания? Слышу ли его покров, живу ли в нем? Как давно я перестал замечать действие этого Таинства в моем сердце? Зачем оно было в моей жизни?

Глава седьмая. САМОУТВЕРЖДЕНИЕ И ЛЮБОВЬ

После медового месяца у одних, у других после недели или дня счастливых отношений наступает в семье такой период, когда согласие между супругами куда-то исчезает. Вдруг открывается, что другой делает не то, и часто не так. Требуется поправка, возражение, а затем и настойчивость, чтобы какие-то представления одного претворились в действия и представления другого. Выясняются множество различий в привычках, во взглядах, вкусах. С этого времени атмосферу отношений начинает образовывать одно неожиданное свойство каждого из супругов — самоутверждение. Малейшее расхождение в представлениях поднимает волну острого желания настоять на своем, утвердить свое. В эти минуты бывает не до истины.

Действительно, что ее искать, когда она отчетливо видится? Разумеется, не другим, — мною.

Отказаться от своих взглядов и привычек оказывается совсем не просто. Легче, если другой их примет и будет им следовать. Возникает требование к нему: "Неужели трудно сделать так, как я предлагаю?!!" А ему действительно трудно. И тогда приходится делать выбор: или бесконечно поправлять другого, или самому отказываться от того, что привычно для меня, потому что жить в одной семье и иметь одному правостороннее, а другому — левостороннее движение невозможно.

Внимательные супруги очень скоро обнаруживают, что причиной всех противоречий является самоутверждение и скрытое за ним самолюбие. Это оно лежит в основе любого обострения, вспыхивающего на фоне разногласия. Сами разногласия закономерны, потому что супруги жили и воспитывались в разных условиях. Не закономерна конфликтность, неуступчивость и упрямая активность, с которой могут проводиться в жизнь собственные позиции.

Как же убрать это утверждение себя? Как вернуть в семью доброе утверждение другого, атмосферу любящей помощи друг другу?

Начальный ответ краткий: нужно осознать в себе самоутверждение, а значит, увидеть внутренние причины, которые рождают это движение души.

— Кто же так точит нож? Дай, покажу.

— Я и без тебя знаю.

— Ну, не так же люди делают.

— Люди разные бывают. У нас так делали.

— Глупо, значит, делали.

— Хочешь сказать, что ты умнее?

Все. Конфликт начался. Что-то включилось в душе каждого и теперь остановка невозможна до тех пор, пока не истощатся силы или терпение у одного из них. Либо другой в сердцах не махнет на упрямство первого и не уйдет в комнату. В сердцах… Значит, досадуя, разрушая. Если не удалось настоять на своем, значит, другой отрывается от сердца и расположение к нему выбрасывается вон на какое-то время. Потом досада пройдет и тепло общения вернется. Но сейчас, в данную минуту, в душе только обиженность и отторжение.

В то же время в другой ситуации самоутверждение ведет себя совсем иным образом. Пришли гости. Найдена интересная тема. Все оживленно высказываются по ней. Уже близки к решению, но никак не могут найти последнего связующего звена в логических построениях. И вдруг озарением ко мне приходит мысль. Тема схвачена цельно и в этой цельности я вижу центральную связку. Но никак не удается высказаться. Разгоряченные спорщики плотно держат разговор в своих руках. А если сейчас кто-то из них скажет то, что подумал я? Настолько все близки к развязке! Опасность потерять приоритет начинает волновать уже всерьез. Заговорил гость напротив. Нет, не о том. Отлегло от души. Дайте же мне сказать и не нужно будет спорить, доказывать. И тогда всем останется только удивляться моей прозорливости. И это для меня важно. Потерять почти состоявшееся признание — вот чего более всего не хочется. И поэтому так сильно бьется сердце. Наконец, удалось войти в разговор. Выслушали, на мгновение замолчали в изумлении и вновь заговорили. "Правильно, здорово, как мы не могли сразу догадаться. Так просто и так глубоко!" Мне больше ничего не нужно! Я на высоте счастливых ощущений! Я на высоте положения!

Оказаться всегда на такой высоте — вот задача. То, что испытывается при этом, настолько сладостно и настолько приятно, что невольно рождается стремление быть всегда в этих лучах признания со стороны окружающих.

Скоро мой день рождения. Я сажусь к телефону и приглашаю друзей, знакомых, родных и близких. Десять человек мало, пятьдесят — хорошо.

Их настоящее отношение ко мне в этот день не имеет значения. Каждый будет невольно поставлен в условия, когда от него потребуется быть ко мне внимательным и любящим.

Стол накрыт, я одет в праздничную одежду. Необходимая ситуация создана. Первый звонок в дверь. С этого момента начинается беспрерывное купание в лучах признания людей.

А когда гости уйдут, еще долго не будет желания заниматься уборкой. Весь тарарам в комнате будет в этот день по-особому приятен. Такое состояние может сохраняться долгое время. Порой одного дня рождения хватает на месяц, а то и на полгода уверенного и окутанного теплом самочувствия. Одно только может остаться так и не сознанным. А именно – что все страсти в этот вечер нашли во мне свое удовлетворение. Гордость довольствовалась собою, превозносилась в своих достоинствах. Тщеславие таяло от внимания людей, их признательности. Чревоугодие насытилось разнообразием и изысканностью блюд. Сребролюбие-вещелюбие радовалось подаркам. Праздность натешилась обилием шуток, музыки, песен. Даже уныние нашло минутку погрустить или вспомнить с кем-нибудь в разговоре свою незавидную долю. Даже гнев нашел свою возможность раздражиться на кого-нибудь из непутевых своих ближних, сделавших во время праздника что-нибудь не там или не так. Даже блудная страсть, и та свое что-нибудь тоже нашла.

А ведь на дни рождения обычно не приглашают. Это день, когда люди приходят сами, чтобы принести свое внимание, свое участие. Чтобы разделить с виновником торжества радость, поддержать его в жизни и укрепить в уверенности — он нужен людям. А для этого нет нужды ждать приглашений. Открытое на заботу сердце приведет к нему само.

Наверное, придет в этом случае не двадцать и не пятьдесят человек. Быть может, вообще один-два…

Почему же мне мало этого? Почему больно становится, когда даже из числа приглашенных кто-то не приходит совсем?

Школьные годы. Боязнь и боль одиночества. И счастливое состояние, когда группа принимает, признает. Когда зовут в свой круг, в свои затеи, в свой разговор.

В юности стремление завоевать признание людей гипертрофируется в острое желание быть знаменитым. Но для этого необходимо иметь достоинства, которые ценятся людьми. Начинается поиск таких признаков и качеств. В журнальных рубриках безотчетно выбираются для ближайшего чтения рассказы о знаменитых людях. С особенным пристрастием и затаенным волнением прочитываются мельчайшие подробности их жизни. Важным становится каждая деталь, каждый эпизод. Незаметно идет одновременное сопоставление, сравнение с собой или себя с ними, оцениваются свои возможности, с надеждой ищутся в себе потенциальные возможности. Книги серии "Жизнь замечательных людей" невозможно было достать, потому что читались они как лучший учебник в обретении ценных для себя человеческих свойств. Однако при этом выбирается далеко не все, что есть в этих книгах. Прежде всего то, что принято как ценное в ближайшем окружении человека и ценное для него, потому что именно оно формирует отношение к себе через мнение людей.

Но почему же в поисках признаков и качеств взор устремляется к знаменитым людям, почему не к знакомым, друзьям, родным? Увы, последние еще не дали тех результатов, которые признаны сразу всей страной или целым человечеством. Значит, присущие им достоинства недостаточны, чтобы получить столь масштабное признание.

Страсть тщеславия в со-отношении стремится к предельно большому числу "со-". Еще бы, есть разница — быть принятым десятью знакомыми или населением целого города, области, страны.

Знаменитые люди дают гарантию результативности. Обретение свойств, присущих им, наверняка приведет к столь же масштабным результатам. В этом весь секрет. Через эту обращенность к знаменитостям начинается формирование притязаний. Непосредственный жизненный опыт, обучение в школе, общение со сверстниками, со старшими, общественные выступления, конкретная работа вносит свои коррективы в них. В конечном итоге, в юности формируется индивидуальный уровень притязаний. Он может быть завышен или занижен, но он есть у каждого. Там, где завышен, он рождает уверенность в себе, где занижен, переживается болезненно, как собственная несостоятельность, рождая комплекс неполноценности.

Период активного самоутверждения в обществе это и есть время острой жажды результата, обретение своего числа "со-". Такое состояние может сохраняться долго. В это время церковная молодежь охладевает к чтению житий святых. Восстает самоутверждение. Оно ищет знаменитостей мира сего. И отодвигается потребность церковного, обращающего взор сердца к Царству вечному, Царству Божию. Вместе с этим уходят в небытие святые. Начало и длительность этого периода у людей различны. Кто-то определяется уже к восемнадцати годам, а кто-то и к сорока пяти не может успокоиться.

В отличие от общественного, групповое самоутверждение не уходит так просто. Обретение признания со стороны ближайшего окружения остается неосознанным двигателем человеческого поведения на долгие годы.

Положение в группе. Как важно сохранить его, не потерять. Однако, этого мало. В каждом общении становится важным повысить свое положение. Фиксируется любой момент, когда я оказываюсь в центре всеобщего внимания.

Увы, принадлежность к Церкви и совершаемая внешняя церковная жизнь не снимает этой зависимости от людей. Она переводится на церковный круг общения, а по существу остается той же. Ибо никуда не уходит страсть тщеславия. Потому и церковный человек продолжает жить тем же желанием самоутверждения.

Самоутверждение в близком круге людей определяет коммуникативное поведение человека. Есть молчуны, которые стали такими из боязни потерять свое положение в группе. Эта ложная скромность нередко сопровождается в подростковом возрасте и в юности разными мечтами захвата всеобщего внимания дивными способностями рассказчика, анекдотиста, певца, танцора. С этими грезами человек ложится спать, с ними встает после сна. Неосуществленность мечтаний еще более зажимает его. Такие переживания, будучи нереализованными, заканчиваются, в конечном итоге, неврозом и головными болями.

Есть наоборот, говоруны, которые боятся остановиться, чтобы не начать терять своего положения в группе. Занятые собою, они не дают ни малейшей возможности проявиться кому-нибудь другому. Захватив инициативу, они цепко и активно держат ее в своих руках, иногда превращаясь в надоедливые трещотки или в заумных вещателей, которых невозможно остановить.

Чуткое внимание к своему положению в ближайшем окружении свойственно большинству людей. Потеря этого положения вызывает немедленное волнение, человек начинает предпринимать срочные восстановительные меры. Арсенал приемов, с помощью которых это делается, неописуемо богат и у каждого очень индивидуален. В полном виде он знаком только близким человеку людям, прежде всего супругам. В частичном проявлении его знают друзья, товарищи, сотрудники по работе, соседи.

Потребность в признании рождает, с одной стороны, осторожность (вспомните, как робко мы входим в незнакомый нам круг людей), а с другой — виртуозную активность в стремлении утвердить себя. От тонкого юмора до грубого нажима, крика и даже драки — все при этом имеет место.

Стремление утвердить себя над другими принимает наиболее открытые формы в семье. Здесь человек бесконтрольно отдается своим привычкам и взглядам. Здесь исчезает та пластичность, деликатность и учтивость, которая свойственна каждому в каком-нибудь общественном месте.

Самоутверждающаяся активность в группе всегда скорректирована с ситуацией. Какие люди собрались, с каким знанием, опытом, каким весом в обществе, каким темпераментом и характером. Один и тот же человек в одной группе будет молчать, в другой — много говорить, в третьей – быть способным к агрессивным поступкам. Даже находясь в одном круге людей в разные моменты общения, он будет вести себя по-разному. Если тема разговора — его конек, он развернется во всем цвете слов и интонаций, если нет — помолчит в уголочке. Он как хитрый боец, ведущий тонкую игру, цель которой — занять высокое положение среди близких. Даже там, где встретятся двое, общение их будет носить тот же характер. В каждый новый момент кто-то из них окажется более пластичным. И это положение будет между ними постоянно меняться.

Причина столь уважительного поведения по отношению к товарищу, сотруднику, знакомому находится в зависимости от их мнения. Другой человек воспринимается не сам по себе, а как представитель какого-нибудь сообщества. Все, что он увидит, услышит, узнает, в последующем станет достоянием многих. Потеря себя в глазах одного человека равнозначна в таком случае потере себя в глазах группы связанных с ним людей.

— Галя видела мой позор, теперь разболтает всем, да еще кто-нибудь добавит от себя…

Несколько по-иному складываются отношения в семье. Здесь существует негласный закон тайны семейных отношений. Закон этот жестко поддерживается с обеих сторон. По возможности, супруги не допускают, чтобы другой рассказывал о внутренних отношениях кому бы то ни было, в том числе и родителям мужа или жены. В результате то, что могло бы защитить их от раздувания конфликта — страх, что об этом узнает какая-то группа людей — сводится к нулю. Все, что произойдет здесь, останется между супругами. Учтивость, деликатность друг ко другу здесь снимаются. И напротив, если муж или жена выносят сор из избы и передают внутренние события своим родителям (теще с тестем или свекрови со свекром, близким родственникам), это всегда болезненно переживается другой стороной.

В самоутверждении каждый из супругов свою точку зрения воспринимает как образец истины. Если в группе любое предложение будет сопоставлено сразу со множеством других точек зрения, и неизвестно, будет ли вообще поддержано, то в семье сопоставление сводится к минимуму, и по этой причине часто игнорируется совсем.

Вот два наблюдения, которые характерны для описания супружеских отношений. Первое. Уверенность в правоте собственной позиции в момент высказывания в семье. Второе. Активность отстаивания своих взглядов, преданность собственному эго, которая здесь выражается предельно выпукло. Эта преданность себе обладает огромной инерцией и зачастую делает супругов глухими к словам друг друга. Ситуаций, когда оба предлагают одно и то же, но не видят этого и продолжают спорить, отстаивая "свое", возникает в семье бесчисленное множество. Часть этих ситуаций в конце концов осознается. В отношении к другой, большей части, супруги так и остаются в уверенности, что предлагали разное. Хотя в действительности говорили одно и то же, только смотрят на ситуацию под разным углом зрения.

Самоутверждение принимает в условиях семьи множество особенностей. Например, вырабатывается привычка на любое предложение другого немедленно находить один или несколько иных вариантов. Нет, не услышать предложенное, не подумать над ним, а непременно найти иное, в противовес сказанному другим.

— А ты все-таки подумай над тем, что я сказала.

— Ну, может быть. Только я знаешь что подумал…

И он начнет выкладывать свой, иной вариант.

Другая форма самоутверждения проявляется в молчаливой отданности каждого своим делам и своим заботам. Собираются за ужином, перебросятся несколькими фразами и опять каждый в свой угол или в свою комнату.

Утверждение себя нередко происходит за счет низведения другого. Супруг или супруга не удовлетворяются тем, что просто высказывают свою точку зрения. Для каждого из них важно, чтобы именно его точка зрения была принята другим. Несогласие другого рождает каждый раз одни и те же переживания. Широкой волной поднимается желание "внедрить" свою точку зрения в другого. Первые несколько фраз еще сохраняют атмосферу равновесия, но с какого-то момента начинается срыв. Вместо беседы разворачивается личностное противоборство. Поиск истины уходит на второй план, а порой и совсем забывается. Желание низвести другого, задеть другого становится единственной целью. Незаметно для себя супруги скатываются к принципу — в борьбе все средства хороши. От раздраженной иронии к явным обвинениям и обзывательствам и от них к погрому — такова закономерная логика этого падения. Сколько страстной энергии будет выплеснуто в каждом таком противостоянии, как глубоко будет внедряться в душу желание уничтожения другого — об этом знают лишь сами супруги.

От одного такого конфликта к другому все более разрушается сама возможность семьи достигнуть высокого чувства — любви. Вместо этого может появиться страстная привязанность к ссорам, позволяющая удовлетворять влечение к острым переживаниям. Супруги не хотят разрывать брак, потому что боятся потерять столь странную, но ими уже принимаемую "полноту жизни". Жить так, отдаваясь до предела своей страсти, они умеют. Смогут ли жить по-другому, они не знают. Потому и держатся друг за друга, иногда даже полагая, что такие отношения и есть отношения любви.

Три вида самоутверждения – социальное (или общественное), групповое и семейное — характеризуются тончайшими переходами одного в другое.

Семья приходит к человеку много позже, чем ближнее окружение и более дальнее — социальное. Неудивительно, что первые два вида самоутверждения в человеке доминируют и определяют третий — самоутверждение в семье. Замечено, если высокие притязания в группе и в обществе удовлетворяются, человек приходит в семью с отчетливой преданностью самому себе, т.е. укорененным в себялюбии. Он уверен в каждом своем поступке и представлении. Эту уверенность придают ему успех в работе или в кругу друзей и товарищей. От них он приходит окрыленным, полным энергии и сил. Это состояние слепого, который живет своими, ему известными радостями. Он готов поделиться этими радостями с мужем или женой, готов окрылить его или ее той же полетностью. Через край его сердца она будет изливаться на домашних, иной раз обманчиво захватывая их в этот водоворот внешней жизни. Но в этом вихре жизнелюбия не будет одного — внимания к состоянию другого, к его, другого, радостям, его печалям, его взглядам и представлениям. Не к другим, но к себе направлено все движение такого человека.

— Пойдем со мной и ты увидишь мир! Не хочешь? Не можешь? Почему?..

Это "почему" долго будет висеть в воздухе, пока не начнет меняться иерархия ценностей, которую он несет в себе.

Каждый успех в социальном и групповом самоутверждении закрепляет сердечную черствость, закрывает душевную обращенность к другому. Человек может быть всеобщим любимцем, потому что умеет шутить, балагурить, петь и танцевать, играть на гитаре, легко входить в общение, быть обаятельным, ласковым, нежным, хорошо говорить, вести людей за собой. Он может быть хорошим регентом, жизнерадостным псаломщиком, широким и веселым дьяконом, ревностным священником. Но под всем этим блеском в нем будет глубокая отданность своему настроению, своим идеям, своим заботам. Ласковость, нежность и доброта будет иметь в нем подчиненное самолюбию и себялюбию значение и поэтому будут ложными. Они скорее будут иметь роль средств для достижения своих, лишь ему ведомых, целей. Но всякий, кому доведется с ним долго и близко жить, почувствует на себе мертвящую холодность его невнимания, нечуткости, недоброты, почувствует свою ненужность ему. Не угадаешь когда и почему он вдруг непроизвольно занялся собой, как бы угас… Теперь ему незачем светиться перед ближними.

Особенно сильно такой всеобщий любимец проявляется в семье. В зависимости от характера, он нередко создает просто диктаторскую напряженность и жесткость отношений. Ни одно слово против не будет им принято. Более того, на каждое замечание со стороны другого будет дан надолго запоминающийся отпор. Уверенно разделавшись с домашними, он побежит вновь в те группы, в те сообщества или церковные собрания, где с распростертыми объятиями всегда ждут своего любимца. Нередко ситуация усугубляется еще и тем, что, пользуясь своим положением, этот человек будет со всей свойственной ему силой и умением низводить каждого, кто обнаружит в нем эту влюбленность в себя, кто укажет ему на это. Тогда самоутверждение, как всегда низводящее по своей сути, проявится в нем во всей своей красе.

Возможно ли спасение от столь самолюбивого нрава? Возможно. Для такого человека семья может стать тем инструментом, с помощью которого он сможет, если сам этого захочет, избавиться от своего эгоистического поведения, рождающего погоню за успехом среди людей. Он тогда придет к человеческим ценностям — к способности сострадать, сочувствовать со-радоваться с другими. Одно "со-", являющееся частью со-отношения, перейдет в "со-" другое, рождая умение со-переживать. На этом пути он испытает много боли — отказываться от своих затей и от себя самого в угоду делам семьи будет нелегко. Но для многих лишь через эту боль возможно будет прийти к способности слышать боль окружающих и стать действительным и настоящим спутником в их жизни.

Самоутверждение в семье может проявляться в самых разных мелочах, но оно всегда рождается стремлением добиться превосходства над другим, а через это нередко заслужить его признание. Особенно ярко проявляется оно в те моменты, когда кому-то из супругов удается убедить другого или привести его в замешательство. Наступает минутная пауза, в течение которой второй усваивает услышанное, а первый наслаждается произведенным действием. Затем, как ни в чем ни бывало, он возобновляет разговор, в котором присутствует нечто похожее на душевную расположенность к ближнему — большая раскованность, душевная удовлетворенность собою от только что пережитого успеха.

При этом тайная, иногда от избытка едва скрываемая радость за себя — характерная особенность, в которой в словоохотливой расположенности к ближнему на деле скрывается движение самоутверждения. Эта радость может возникнуть от удачной шутки или насмешки над другим, которые приводят его в смущение, и от издевательств над другим, когда последний не находит в себе сил ответить тем же.

Действие негласного закона семейной тайны — не выносить сор из избы — сильно ослабляет в этих случаях контролирующую и сдерживающую роль внешнего мира. В то же время резко обостряется стремление и в своей семье завоевать признание. Поэтому грань между скрытым желанием признания и открытым проявлением личного эгоизма становится в семье очень тонкой. Существует очень много личностных проявлений человеческого характера. Но даже там, где один из супругов занимает высокое общественное положение, а по характеру является любящим семьянином, даже и в нем борются два начала: общественная высота и отсюда чувство собственной значимости, с одной стороны, с другой — душевная расположенность к домашним и отсюда непритязательность и простота. Что уж говорить о характерах, где такой расположенности к домашним мало или ее совсем нет. В таких случаях готовность самоутверждения перейти из одного состояния в другое, из скрытого в открытое проявляется здесь сильно, как нигде, сильно. Этим объясняются частые ссоры, недовольства и взаимные претензии, возникающие между супругами. Действительное и полное отложение самоутверждения способна совершить только любовь. Утверждение другого несовместимо с утверждением себя. Поэтому там, где присутствует первое, нет места второму.

Древние говорят: путь к любви непрост. Может быть, они имеют в виду под этим, что человеку нужно пройти через все виды самоутверждения, чтобы навсегда изжить в себе эгоистические мотивы? А может быть, они говорят о трудности движения к любви и о легкости движений самоутверждения?

Нередко с успехом в семье, в группе и социальном окружении приходит к человеку самоуверенность. Последнее, соединенное с невежеством, рождает спесь, в соединении с положением в обществе взращивает высокомерие и чванливость, в соединении с поверхностными знаниями или малым опытом жизни дает легкомыслие, в соединении с образованностью проявляет завышенное самомнение….

Если в группе и в социальном окружении человек пользуется успехом, а в семье становится источником ссор, он будет бежать отсюда, не находя здесь удовлетворения в потребности быть столь же обласканным и вознесенным, как в кругу знакомых, друзей и товарищей. Тогда каждое возвращение в группу и в социальное окружение, служебное или церковное, будет восприниматься им как отдушина. Но самоутвержденное состояние, подогреваемое будто бы чувством невезения в супружестве, через это будет только закрепляться. Таким образом, неудовлетворенность в одном с удвоенной силой будет возмещаться в другом.

Подобное же происходит там, где стремление утвердиться в группе и социальном окружении не реализуется. Все неудачи вне семьи оборачиваются тогда удвоенным самоутверждением в ней. Душевное невежество или отсутствие духовной культуры рождает в таком случае цепь бесчинств, которые устраиваются дома, приводя в страх и трепет всех родных и близких. Внешняя образованность в этих ситуациях не помогает. Напротив, она лишь развивает требование и приводит к утонченной язвительности отношений. Заметим к слову, что внешняя образованность, являясь результатом рассудочной деятельности человека, будит в нем готовность увлекаться идеями. Возникают идеи перестройки своей квартиры, воспитания детей, совершенствования своего организма и организма своих домашних и т.д. При этом позиции близких людей в расчет не принимаются. Удобно им или нет, согласны они или не согласны, тепло им с ним, увлеченным, или холодно — это его не беспокоит. В состоянии увлеченности он не способен это услышать в других. Тем более, он не готов к тому, чтобы увидеть в себе самоутверждение.

— О каком утверждении себя — говорит он — может идти речь, если я ради детей занят их воспитанием по новейшим методикам, ради удобства семьи преобразую квартиру?

Увы, показать ему, что удобства приходят не через удобные вещи, а через теплые, душевные отношения к близким, будет невероятно трудно. Пройдет немало времени, прежде чем придет понимание, что при любящем отношении, самые суровые квартирные условия, самое скудное жизнеобеспечение будут в десятки раз более удобными и уютными, чем жизнь во дворце с полным удовлетворением всех вещевых и пищевых потребностей, но без любви друг к другу.

Нередко в семье соединяются люди из разных по содержанию групп, из разного социального окружения, разных сословий. В этом случае групповые и социальные ценности вступают в противоречивые отношения через своих носителей — супругов. Разница в содержании дает материал для взаимодействия, а самоутверждающееся начало в каждом из них рождает атмосферу противостояния. Угар низведения может приводить к сильной конфронтации, при которой супруги начинают подтягивать к себе дополнительные силы, каждый со своей стороны: своих родителей, церковных знакомых, друзей и товарищей, наконец, детей. Желание убедить всех в собственной правоте трансформируется в стремление настоять на своем во что бы то ни стало, доказать и победить. Самоутверждение в семье превращается в основную доминанту сознания и начинает определять самоутверждение и в ближайшем окружении. Попадая в круг родных, друзей и знакомых, человек говорит о том, что стало причиной раздора в семье. Везде и всюду — в мимолетных разговорах, в длительных беседах, в книгах он ищет одно: подтверждение правильности своих позиций. Происходит это неосознанно: лишь вспыхивает особое возбуждение каждый раз, когда чей-то взгляд совпадает с его собственным.

— Как точно вы сказали. Именно об этом я твержу уже целый месяц своей половине, а все без толку.

Так со стороны группового самоутверждения начинает работать механизм тонкого подкрепления самоутверждения в семье. При этом сами люди, составляющие тот или иной круг общения, могут и не подозревать какую роль играет каждое их слово, сказанное в присутствии супруга, ищущего в себе участия.

А последний, благодарный людям, или больше предвкушающий победу, возвращается в семью. Чувство собственной правоты, включенное в движение самоутверждения, рождает требование — другой должен принять "истинную" позицию. Это чувство "должен" настолько явственно, что затмевает собою все остальные чувства. Человек уже видит в другом только одно — неправильность позиции. В каждом слове, действии, поступке ему теперь чудится настойчивое упрямство другого, бестолковость другого, непонятливость, неумение и неготовность слышать, нежелание слышать, гордость, пренебрежительное отношение, бесчувственность к страданиям, наконец, нелюбовь. Появляется чувство досады, раздражения, оно сменяется гневом, затем тоской и отчаянием.

— Ничего у нас не выйдет. Он бессердечен и глух.

Все это вместе взятое в крайней своей форме однажды может привести к чувству опустошения. Тогда уже все равно, будет семья или не будет. Есть или нет ее сейчас.

— Я устала (я устал)…

Нет веры, нет потребности в покаянии, потухла молитва.

В борьбе, требовании, в стремлении самоутвердиться трудно предположить другой финал. В противостоянии силы противников иссякают. В стремлении настоять на своем, человек жаждет внести в другого свои, "правильные" представления о жизни. Отсюда все действия его носят характер давления и насилия над другим. Он убеждает, вместо того, чтобы звать; он требует, вместо того, чтобы помогать; он нервничает, вместо того, чтобы заражать своей устремленностью; он раздражается и не знает, что другого можно любить; он утверждает себя и не знает, что можно утверждать другого; он заставляет другого поступать, как нужно и не знает, что можно с ним идти рядом. Не вносить в него свои представления, а идти, взявшись за руки.

В противостоянии противостоящий не подозревает о смирении, в терпении он немощен, в жизненных трудностях не имеет упования на Бога, верует лишь настолько, чтобы понять, что делает что-то не то, но сил остановиться уже не имеет, Промысла Божия он не только не чувствует, но и не помнит даже, что такой вообще существует. Он потом пойдет каяться, он потом будет сокрушаться и молиться, он даже повернется к примирению. Но все это будет потом. А сейчас… в нем неуправляемо живет самоутверждение.

Отношения к вещам, к книгам, к искусству, к Церкви, к церковному воспитанию детей — все может лечь на ниву самоутверждения, питать самоутверждение и питаться от него. Стремление к удовлетворению своих потребностей обычно рождает активное сопоставление себя с другими — а как они удовлетворяют собственное самоутверждение? Стоит другому начать рассказ о новом приобретении, как несколько человек непременно откликнутся на его слова.

Меня данная покупка — что-то новое из посуды — может не волновать, и потому, сидя на работе, я пропускаю мимо ушей известие о ней. Но, спустя некоторое время, начинаю чувствовать внутренний интерес к увлеченному общению сотрудников. Не тема разговора привлекает, а увлеченность, с которой люди участвуют в нем. Я подхожу, слушаю и незаметно для самого себя включаюсь. Бросаю фразу, на нее отреагировали, я говорю еще. Теперь я уже не просто слушаю и не просто говорю. Я делаю это во имя собственного положения в группе. Я тоже что-то знаю и не лыком шит! Ухожу от группы с каким-то странным отношением к предмету разговора. К новой посуде я все еще равнодушен, но внутренняя удовлетворенность от разговора сделала мое отношение к ней теплым и принимающим. Так самоутверждение в группе сеет зерна новых ценностей, которые в последующем, набирая силу вытесняют предыдущие.

С какого-то времени разговоры о посуде, мебельном гарнитуре или машине рождают во мне поступки. Я захожу в магазин и, предвкушая приобретение, начинаю смотреть. Нет, намерения купить у меня нет. Просто приятно походить вдоль прилавков, посмотреть, помечтать…

Посещение магазинов дает повод для новых тем общения в семье и группе. Теперь нередко тема для разговора исходит от меня. Стремление завоевать внимание людей рождает эмоциональное, интонационное и содержательное насыщение моего рассказа. Неловко, если я начну и буду прерван своим собеседником, высказывающимся по другой теме. Поэтому я начинаю уж наверняка. К следующему этапу — острому желанию приобрести вещи — я подойду уже быстрее. С этого времени внутренняя жизнь семьи начинает преобразовываться. Будущая покупка концентрирует вокруг себя значительные силы: физические — требуется дополнительное напряжение, чтобы скопить деньги, душевные — тепло и внимание всех членов семьи все больше смещаются от людей к вещи, духовные — смысл жизни на данный промежуток времени мы все отчетливее начинаем видеть в будущем приобретении. То, что было самоутверждением в группе, в храме, на работе, незаметно становится самоутверждением в семье.

Наконец, вещь куплена. Наступает последний, самый яркий этап — демонстрация покупки родным, друзьям, знакомым. С этим этапом связано самое глубокое чувство удовлетворения. Теплом и лаской отзывается каждый комплимент. Интересно: гости хвалят вещь, а во мне разливается довольство собой, словно это я такой фарфоровый или я так тонко отделан и так отполирован, или сам я и есть новая иномарка.

Процедура демонстрации есть по глубокой сути своей групповое самоутверждение, есть реализация уз мира сего. Круг замкнулся. То, что вышло из группы, затем пришло в семью, теперь вернулось обратно. Если раньше меня заманивала в группу увлеченность от общения людей друг с другом, то теперь уже я сам стал увлекающим центром, задающим главное содержание общения. А кто-то из слушателей будет только подступать к первому этапу круга, уже пройденного мною. Так рождается другой круг — круг вовлечений. Все новые люди принимают групповые ценности и становятся их активными носителями.

При этом активно развиваются сами ценности. Каждая семья вносит свои изменения, свойственные индивидуальности супругов. Меняется качественная и количественная их оценка. А каждое индивидуальное изменение, идущее со стороны одной семьи, в атмосфере со-отношения несет свой вклад в развитие этой потребности в других семьях.

— Ивановы купили ковер за три тысячи, а наш — за две. Надо бы его продать, а новый купить.

Есть еще одна тонкость, которая играет немаловажную роль в формировании ценностей. Материальный достаток каждой семьи из года в год растет. А размеры домашнего хозяйства сейчас таковы, что с ним вполне справляются сами члены семьи. В результате отношения между семьями и между людьми складываются не в сфере деятельной помощи друг другу, а в сфере общения. Беседы, разговоры, встречи до службы, после службы, в алтаре или на клиросе, иногда и во время службы, поглощая основное время, становятся главным инструментом формирования человеческих потребностей. Тогда свою роковую роль начинает играть самоутверждение. Оно требует немедленного достижения результата — успеха в группе, поэтому сжимает сроки. Поиск смещается в сторону ценностей, достижимых в короткое время. Живое, непосредственное общение друг с другом вымещается телефоном, интернетом, электронной почтой, обучение языку видится непременно во сне, с магнитофоном или иным ускоренным методом, отношение к человеку вытесняется отношением к его одежде, его зарплате, положению в обществе, церковной иерархии. Начинает расти ценность знакомств, связей, позволяющих в несколько крат ускорить достижение индивидуальных целей, появляется терпимость к нечестным способам обретения материальных ценностей, ибо в тайне приходит искушение самому воспользоваться тем же — ложью, махинацией, воровством даже и в церковной кассе, подлогом, пускаются в ход способы жизни, бытовавшие в доцерковный период – наговорить на друга, подставить, исказить ситуацию, выставить в невыгодном свете, собрать какую-нибудь комиссию, организовать какую-либо компанию, пустить слух и прочее.

Чего только не придумает человеческая подлость ради собственного успеха в жизни! Эти проявления человеческой натуры могут соседствовать сознаваемо или неосознанно с вполне активной внешне-церковной жизнью и с церковным служением. Больше того, они могут укореняться и закрепляться с годами церковной жизни, особенно после пяти-семи лет пребывания в Церкви, с наступлением привыкания к церковной жизни. Особенно там, где внутренние смыслы воцерковления в свое время не распознались и не утвердились.

Во всех таких случаях ценности человеческие постепенно вытесняются ценностями внешними, формальными, ценности духовные замещаются материальными. И конца этому процессу в границах данного круга отношений нет.

Во всем этом самой грустной, пожалуй, трансформацией является изменение отношения к самому человеку. Начинают цениться предприимчивость и рационализм, общительность вымещает добродетели или необязательно сопровождается ими, талантливость в производстве, в науке, технике, церковном искусстве, в способностях совершать Богослужение (красиво, чинно, ярко) поднимается выше ценностей душевных — чуткости, сердечности, внимания другому. Эрудированность, образованность ценится больше, чем постоянная забота о другом. Незаметно при определении своего отношения к другому, человеческие качества начинают игнорироваться, опускаются, не берутся в расчет. Необходимость этих качеств предполагается, но не становится определяющей. Личные качества, ловкость в обхождении, умение достигать быстрых и значительных результатов и через это резко увеличивать число людей признающих, аплодирующих успеху — все это выдвигается в сознании человека на первый план и формирует его жизненную позицию.

Совсем другое проявляется в условиях, трудных для жизни — в экспедиции, в армейских ситуациях, в необжитых местах. Словесное общение здесь уходит на задний план. Центральным способом, определяющим человеческие отношения, становится деятельное взаимообращение. Тогда многие ценности цивилизованного мира отслаиваются, как сухая кора, и на первое место выступают взаимоподдержка и забота о другом. Может быть, поэтому в стремлении обрести настоящих друзей люди устремляются в горы, в тайгу, в пустыню и в море. Здесь, как нигде более, проверяются человеческие качества.

Но не менее ярко проявляется человек в Церкви и в своей семье. Люди нецерковные и живущие по соседству могут не знать об этом, но сами церковные работники и супруги хорошо это знают. Проходит время и они оказываются в ситуации выбора. От того, примут ли они Церковь и семью как инструмент для становления в себе человеческого, зависит, смогут ли противостоять обесценивающему действию самоутверждения, сохранят ли в себе силы и устремление идти в вере и любви.

Увы, поставленные самой жизнью в эту ситуацию выбора, супруги нередко оказываются неспособными выбрать подлинное добро. Возникают "ножницы". С одной стороны, групповое самоутверждение заставляет их идти по пути возвышения материальных ценностей над духовными, показывать и утверждать перед другими собственное благополучие, а с другой — с каждым годом они все острее чувствуют человеческое падение друг друга, не всегда сознавая это, больше томясь в отчаянии, тоске и душевной скуке. Кто-то склоняется к жесткому решению — развестись. Кто-то продолжает тянуть свою лямку, кляня судьбу. А кто-то, махнув на все рукой, приходит к опустошающему состоянию равнодушия.

Наконец, социальное, в том числе церковное самоутверждение. Оно отличается существенной особенностью. Любая деятельность человека, руководимого таким самоутверждением, превращается им в средство достижения успеха для себя. В силу этого, что бы человек ни делал с позиции самоутверждения, все тщетно, ибо отрывается от главного Смысла и наполняется смыслом формальным. Мебель изготавливается уже не для людей, а для получения зарплаты. Станки производятся не в помощь людям, а чтобы показать себя перед мастером, ремонт делается не для удобства людей, а для собственной выгоды. В службах главным становится не Бог, а человеческое восхищение, собственная слава, продвижения по иерархии. Поэтому в присутствии сана или чина повыше служба совершается особо торжественно, а если нет никого важного, то и служится кое-как. Поэтому там, где свои цели могут быть достигнуты без высокого качества работы, где удается проскочить, провести вокруг пальца, там человек не заботится о том, как будут жить в построенном им доме, как будут пользоваться сделанной им вещью. Сдал потребителю и с плеч долой. О людях душа болеть не будет, потому что занята заботой о себе.

Социальное самоутверждение, занимая активную позицию, превращается в карьеризм, достигая заветного положения, оно окружает себя "своими" людьми, которые предано поддерживают положительное мнение о нем. Ради быстрого успеха в обществе и в церковном сообществе оно гонится за внешними эффектами, уходит от сути, требующей длительного осмысления, склонно к скороспелым решениям и авральным штурмам. Формальное отношение к делу становится его главной характеристикой.

Социальное самоутверждение вне группового существовать не может. Тонкий механизм взаимодействий связывает их между собой. Социальное соотношение охватывает много большее число людей, чем групповое, и поэтому доминирует над человеком, регулируя его поведение в обществе и в церкви.

Вот входит в автобус группа молодежи. На всю громкость включен магнитофон, громкий хохот, вызывающие вольности в речи – все наполнено активным низведением присутствующих пассажиров. Редко кто из них в одиночку будут вести себя так же. Здесь же присутствие группы придает уверенность. Чтобы не потерять себя в ее глазах, не спасовать перед пассажирами, каждый из них, соревнуясь друг с другом, с особенной активностью проявляет свою «смелость» — пренебрегающее отношение к людям.

Так, подкрепленный успехом в своей группе, человек может активно войти в общество, задавая в нем не свойственный обществу тон и несвойственное ему содержание. Каждый такой выход, будь то из семьи в группу или из группы в социальное окружение, церковное или нецерковное, всегда связан с активизацией индивидуального самоутверждения, которая пользуется поддержкой группы, семьи или социального окружения ради обеспечения собственных интересов. В чрезвычайных для него ситуациях оно способно пойти против ценностей и семьи, и группы, и окружения в целом, отстаивая себя и слепо отдаваясь яростной вспышке самосохранения. Это и есть состояние наглости, хамства, открытого пренебрежения мнением окружающих и давлением на них, умение пристраиваться к вышестоящим чинам, или делаться, например, правой рукой влиятельных людей.

В подобном же пренебрежении к другим, подкрепленном в групповой поддержке, в семейственности или окружении себя зависимыми людьми многие ищут для себя силы, когда выходят в общество, церковное или нецерковное, со стремлением утвердиться в нем. Нечестные приемы, явное или открытое низведение по отношению ко всем возможным и предполагаемым конкурентам — все пускается в ход. Человек при этом может и не сознавать всей безнравственности своего поведения. А в ряде случаев его действия могут оказаться даже разрешенными неформальными общественными и установившимися в обществе или в церкви негласными нормами, которые бесшумно, но очень действенно утверждаются в его рабочем и служебном окружении. Такой девальвации общественных и церковных ценностей в больших коллективах и собраниях верующих способствует активная позиция отдельных групп людей, внедряющих свою норму и ценности в социальное окружение.

Объединение в группы происходит по сходству интересов. Быстрее всего и обычно с немалым шумом находят друг друга люди с выраженным индивидуальным самоутверждением. Групповая поддержка, с одной стороны, резко усиливает позиции каждого из них, придавая уверенность и энергию давления, а с другой — закрепляет ведущее положение самой вновь формирующейся группы. Если высказанные вслух нормы и ценности самоутверждения не получают немедленного отпора, они становятся неформальными нормами и ценности всего коллектива или всего собрания верующих, боязливых или осторожных, согласных с крикливым меньшинством.

Так изнутри, при молчаливой пассивности большинства, производится в коллективе и церковном собрании подмена одних ценностей другими, одного духа другим духом. В случае активности людей, занятых утверждением себя, ценности с годами неизбежно будут замещаться все более бездуховными, т.е. внешне благородными, добродетельными или церковными при внутреннем отсутствии благородного, добродетельного или же церковного духа. Эта девальвация ценностей, в свою очередь, будет стимулировать более уверенные действия группового или индивидуального самоутверждения. В результате, при формальном следовании общепринятым представлениям о нравственности в коллективе и в церковном собрании может утверждаться безнравственная и бездуховная атмосфера конкуренции и борьбы.

Самоутверждение – это необязательно шум, напор, крикливость, хамство или наглость. Самоутверждение, в зависимости от характера человека и силы его духа, может быть и тихим, незаметным для других. Оно может принимать форму самосохранения. В этом случае человек остается при своих ценностях и взглядах, ничем себя не проявляя. Таким он будет в общественном и церковном собрании. В группе близких ему людей он будет посмелее и уже не всегда отсидится молча, где-то и скажет свое, а где-то начнет и настаивать. В семье же такой человек может вести себя по-разному. Один так же, как и в обществе, тихо будет делать свое. Возможно, и выслушает, а то и согласится с доводами другого, но приступит к делу и сделает все равно по-своему. Другой, напротив, насколько он тих за порогом дома, настолько же он громок, настойчив и непреклонен в своей семье: всегда настоит на своем. Тем или иным способом, но добьется, чтобы все было по нему. Третий занимает середину между первым и вторым, и поэтому утверждает свое мягко, уговорами, лаской, пользуясь слабыми свойствами характера другого, так что последний и не придает значения этим способам обхождения с ним самоутверждающегося супруга.

Так обстоит дело там, где сознательно или бессознательно человек живет самоутверждением.

Что же происходит в семье, где супруги стоят перед задачей следовать Христу и обрести смыслы церковной семьи?

Через множество ситуаций, возникающих в семье и за ее пределами, происходит перестройка сознания и освобождение от эгоистических мотивов своего отношения к другому. Преображается человек. Утверждение себя сменяется утверждением другого. Самолюбие отлагается, преодолевается ради любви к ближнему.

Вместо стремления любой ценой достигнуть результата, добиться успеха среди людей и превосходства над своей “половиной“, появляется стремление услышать, понять другого. Если в первом случае человек занят поиском способов утверждения себя, то во втором он всем собою устремляется к другому. Стремление услышать, понять — это огромный труд души. Одно – души маловерующей или в отношениях с ближними неверующей, забывающей о Боге, непамятующей о Нем. И другое – души верующей, когда человек смиренного сердца в обращении с ближними ищет в себе благодатного присутствия Бога, ибо без Него не может сделать ничего достойного Бога, угодного Ему. Не сразу человек это обретает. И потому, совершаемый годами, это будет труд, направленный на изменение и созидание себя. Потому что вне такого умения души понять, уразуметь другого невозможно. Понять, значит, самому стать на позицию другого. В бескорыстной самоотдаче другому ради заповедей Божиих и происходит интенсивное изменение человека. В этой инверсии устремленности заключается центральная тайна человеческого общения.

Не в утверждении себя, не в работе над собою ради совершенствования только себя лежит начало действительного становления в себе человеческого, а в отданности другому, сердечной заботе о нем, в стремлении понять его нужды, его заботы, его состояние, настроение, в готовности прийти в любую минуту на помощь с утешительным словом или поступком.

Тогда общение становится по-настоящему открытым. Вместе с ним уходит в небытие стремление завоевать собеседника. Впервые появляется простота отношений, свободная от какой бы то ни было игры, натянутости, обидчивости или высокомерия. Скромность – это свойство простоты, освобожденность от стремления выпятить себя.

Удивительно, что при этом человек не становится скучным. Напротив, он впервые обретает неизвестную ранее свободу в общении, раскрепощение добродетельных сил своей души, позволяющее ему задавать атмосферу в группе, быть над ситуацией, владеть ею и поэтому вести за собой людей.

Рядом с таким человеком становится легко и просто. Как-то само собой снимаются внутренние зажимы, комплексы неполноценности, обретается спокойная и ровная уверенность в себе, в своих силах, в своих возможностях и рождается глубокая вера в человека, умеющего с такой щедростью дарить тепло своей души людям.

Каждый, кто был в состоянии влюбленности, знает, каким окрыляющим действием оно обладает. Состояние любви во много крат сильнее. Человеку не нужно готовиться к встрече с другим, не нужно напрягаться, чтобы завязать разговор, не нужно искать чем помочь ему. Нужные настроение, слова и действия приходят сами. Не отдавая себе отчета, не заставляя себя увидеть заботы другого, он видит их, потому что в любви он весь устремлен к другому. Оставаться на месте и одновременно смотреть на мир с позиции другого — это и значит, быть в постоянной готовности в трудной ситуации стать рядом.

Обретая чуткость сердца в семье, появляясь среди друзей, знакомых и сотрудников по работе, человек не может закрыться. Здесь он так же внимателен, так же заботлив. С годами сердечность становится его устойчивым свойством. Каждое слово, каждое действие она подчиняет своей логике. Бережность к другому становится ее центральным проявлением.

Открытое сердце очень чутко улавливает каждое безнравственное движение в людях, каждое стремление к низведению другого. Хорошо владея ситуацией, всегда оставаясь вне ее, оно способно активно вмешиваться, твердо и спокойно противостоять любому проявлению зла. Даже если самоутверждение другого откликается агрессивностью, гневом, открытое сердце наполняется состраданием к нему.

Мы часто бываем свидетелями мужественных поступков и удивляемся, откуда человек черпает силы. А источник один — бескорыстная преданность людям. Не стремление утвердиться бросает его в огонь — вытаскивать детей, в воду — спасать тонущего, на крик о помощи, чтобы оградить от нападения. Служение людям — так, пожалуй, можно точно и кратко охарактеризовать это состояние души и духа.

Приступая к делу, такой человек устремлен прежде всего к людям, для которых он выполняет выпавшую на его долю работу. В нем нет места халтуре, нечестности. Бескорыстная преданность делу — вот единственная характеристика его отношения.

Он свободен от карьеризма, но там, где по его заслугам поручают ему высокую должность, он исполняет ее с той же правдивостью, с какой относится к любому порученному или выбранному делу.

Любовь и самоутверждение несовместимы. Путь от самоутверждения к чистоте любви и есть человеческая жизнь. В этом движении ее первейшее назначение и главный ее смысл.

В постепенном воцерковлении, совершающемся для обоих супругов многими годами, происходит очищение их любви от страсти, чувственности, себялюбия и обращение ее в любовь, даруемую действием в них Духа Божия.

В первые десять и даже двадцать лет супружеской жизни, любовь их неизбежно носит в той или иной степени характер самоутверждения, потому что даже вера у человека, вступающего в церковную жизнь, поначалу нередко носит самоугодный характер. Нередко поначалу он верует в Бога еще не ради Бога, а ради себя, ради своих земных удобств и устроений, земных чаяний и привязанностей. Он не сразу приходит к естественным потребностям своей земной жизни, которые всегда просты, не скоро приходит к внутренней свободе от земных условий и предметов. И потому не скоро научится жить, следуя воле Божией, а не своей, не скоро начинает распознавать в любых событиях своей жизни премудрый Промысл Божий, а, научившись распознавать, не скоро обретает умение всегда следовать Ему. Поэтому недаром в народе различают серебряную и золотую свадьбу. Это не только достижения супружеского возраста семьи – двадцать пять и пятьдесят лет. Это больше возраста – достижение определенных нравственных отношений. Серебряный возраст – это когда супруги научились отлагать свои желания ради ближнего. Золотой – когда они научились не только хранить, беречь добрые свойства другого, но и поддерживать, умножать их своею любовью; когда они умеют быть между собою только в добром и через доброе друг друга.

Но больше нравственных отношений отношения духовные. Серебряные — когда ни в чем не укорит другого, но все постарается исправить сам, золотые – когда смирением во всем будет согласен с волей Божией и без нее ничего делать не будет, но все, что будет делать и как будет жить, все будет вытекать из желания исполнить волю Божию. Семья, достигшая такого состояния, и считается достигшей золотой свадьбы.

Действительно, опыт показывает, что при активной церковной жизни такие состояния души и духа обретаются одни — к двадцати пяти годам, другие — к пятидесяти. Правда, в наше время можно так проводить свою жизнь, что по возрасту — достичь серебряной или золотой свадьбы, а по нравственному состоянию остаться несовершенными; в духовных же свойствах быть совсем далекими от возможного идеала. И, тем не менее, все зависит от самих супругов, не только от обоих, но даже, и это чаще встречается в жизни, от одного из них.

СПОСОБ РАБОТЫ

Принять ситуацию. Это значит, не пытаться ее переделать. Напротив, отдаться той логике и тому действию, которые задаются ходом событий.

Другой предлагает переставить тумбочку на новое место. У меня возникает возражение. Но способ работы над собой требует: принять ситуацию. Я соглашаюсь и переставляю тумбочку на предлагаемое другим место.

Предложение такого способа может возмутить. Действительно, с позиции человеческого достоинства и здравого смысла подобное поведение кажется унизительным. Однако, если на ситуацию взглянуть по-настоящему честно, разве не странным будет выглядеть возмущение супругов, соединенных друг с другом отношениями любви по такому пустячному поводу?

Действительно, в период медового месяца каждое предложение или просьба другого встречали радостную поддержку и немедленное исполнение. И в таком поведении виделось счастье.

Любовь — явление во много крат более глубокое и многогранное. Она не обладает розовой ослепленностью, свойственной влюбленности. Она действительно и по-настоящему видит ситуацию, то есть знает внутренние причины поведения другого и всегда устремлена в движении помощи ему. Любовь может возразить. Только возражение ее будет принципиально иным по духу, по содержанию и по форме, чем возражение возмущенного или задетого за живое человека.

Если человек занят защитой своего достоинства, может ли он в то же самое время любить другого? Не являются ли действия защиты себя и утверждение другого противоположными? И тогда здравый смысл, с позиций которого родилось возмущение, не является ли проявлением все того же самоутверждения, ратующего за неприкосновенность человеческого, то есть собственного, достоинства в семье?

Человеческое достоинство действительно неприкосновенно. Но если в семье начать требовать эту неприкосновенность, родится действие, которое в защите своего достоинства начнет попирать достоинство другого. За доказательствами этого далеко ходить не нужно. Доказательств немало соберется в любой семье.

Уважение человеческого достоинства в супружеских отношениях — это и есть любовь. Именно уважение к достоинству, любовь к другому заставляет не перечить ему, а сделать так, как он просит. Если это действие заведомо неверное, значит, не пройдет и недели, как это обнаружится в нем самом.

Но прежде, чем придет к человеку умение помогать, видеть ситуацию, он должен научиться сам принимать любую ситуацию, которую задает другой в семье. Это трудная работа. Пожалуй, самая трудная среди всех прочих способов. Но то видение ситуации, которое приходит по истечению хотя бы полугода жесткого следования предложенному способу, несравнимо ни с какими иными достижениями.

Увидеть реальность, увидеть ситуацию такой, какой она является на самом деле, мешает человеку его собственные представления о другом. Он больше находится в своих предположениях, в своих расчетах и объяснениях происходящего, чем устремляется к другому. Он не видит и не слышит его побуждения, его доводов, его желаний и настроения. Особенно в противопоставлении, когда мнение супругов расходится, объективность восприятия другого сводится к минимуму и резко возрастает акцент на своем представлении, а, следовательно, на своем объяснении поведения другого, тогда закономерно за безобидными словами другого услышать как бы сознательное разрушение, за действиями, утверждающими доброту отношений, увидеть скрытый умысел, хитрость и какой-то подвох.

Освободиться от этих негативных проявлений самоутверждения невозможно вне конкретного действия, требующего обратного поведения.

В этом заключается первая глубина смысла способа работы — принять ситуацию. Вторая и третья будут открываться по мере прохождения опыта работы.

Удивительные открытия происходят во взаимоотношениях с детьми. В этом случае принять ситуацию означает оставить ее так, как есть, не пытаясь ее переделать на свой лад. Вслед за этим приходит способность видеть, что происходит с ребенком, кто он по характеру, по внутренним стремлениям, как он воспринимает действия взрослых и как видит он свои действия. Ребенок никогда не несет в себе сознательного зла. Если в его поведении родители видят злое, значит нужно понять, где в нашей душе находиться та призма, которая бессознательно переворачивает восприятие действий ребенка как зло. Вслед за таким пониманием приходит опытное знание правильного отношения к детским поступкам.

Принять ситуацию, значит, прекратить суету. С течением времени приходит умение всегда принимать правильное решение. Оно приходит как откровение, ложится в сокровенные глубины человеческого "я", туда, где концентрируются важнейшие открытия жизненного опыта. Видение ситуации, которое приходит, если ее принять, всегда связано с внутренней тишиной. Молчит требование, молчит самоутверждение, молчит со-отношение. В этом молчании и рождается то, что люди называют мудростью.

Из книги "Шесть сотниц" о. Петра Серегина

О наших взаимоотношениях

Отношения ближних к нам устраиваются Промыслом Божиим до мельчайших подробностей. Зачем же нам роптать и обижаться?

Мы веруем, что Господь Всеблагий и Премудрый. По Своей благодати и премудрости Он дает каждому из нас жизненный крест, т.е. жизненную обстановку в соответствии с характером и особенностями каждого как путь кратчайший и наиболее легкий ко спасению.

Любящими нас и ненавидящими нас управляет Промысл Божий к общему нашему благу — духовному преуспеянию.

Высочайшая любовь Божия через любовь любящих нас влечет нас к подражанию и основному познанию любви. А через дела ненавидящих нас Господь приводит любовь нашу к высшему совершенству через самоотвержение, через любовь к врагам.

Счастливы те (по-человечески), которые любимы и любят любящих их. Но которые любят врагов своих, те блаженны, ибо в них совершилась любовь Божия (через исполнение заповеди).

В них — Царствие Божие. Поэтому Подвигоположник Господь Сам плещи Свои дал на раны и ланиты на заушения, научая и нас тому же: кто ударит тебя в одну ланиту — обрати под удар и другую.

Так Он руководит и жизнью нашей через крест наших обстоятельств. Этот крест мы должны нести с радостью, если хотим быть истинными детьми Его и сонаследниками.

Еще о жизни сердца. По тому, как наш ум и сердце занимает какое-нибудь событие или обстоятельство, мы должны судить о состоянии нашего сердца. Хорошо, если эти стойкие переживания укрепляют нас в вере и благочестии, и худо, если разрушают мирное устроение нашего сердца и повергают его в смущение.

Если и после похвалы нам слышится лестный голос и вспоминается человек, принесший лестные слова похвалы, — значит сердце болеет тщеславием. Тот же самый недуг обнаруживается, когда мы долго печалимся, если нас порицают и клевещут на нас.

Если мы расстраиваемся оттого, что не исполнили наши желания – болеем своенравием, может быть, и сластолюбием (ласкосердием).

Таким образом, по тому, как внешние обстоятельства приковывают наш ум и сердце сильным длительным чувством, узнаем наши страсти, привязанности и др.

Только то можно считать благовидным, что не создает нам препятствия к молитве, не является преградой между нами и Богом, к Которому мы обращаемся с молитвой. Обнаружившиеся страсти надо отмечать и вести с ними немедленную борьбу, искоренять их. Таким образом, все наши неприятности и мнимые «враги» наши весьма помогут нам в деле самопознания.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 16

Читаю свои записи (страницы дневника, наброски, рассказ, стихи).

Вопрос 1. Откуда струится тихая радость? Самолюбование?

Вопрос 2. Если мне хочется быть в этом состоянии долго, хочется, чтобы не кончались мои записи, то почему?

Упражнение 17

Читаю о любви, об отношении к семье — какими они должны и могут быть.

Вопрос 1. Читая, вспоминаю ли я одновременно и свои отношения?

Вопрос 2. Вспоминая, что я сравниваю с идеальным состоянием любви — свое отношение к другому или его отношение ко мне? На чем акцентировано мое внимание — на поступках другого, на ощущении: вот как он, другой, должен поступать — или на поступках своих, на озарении, что я не так отношусь к другому?

Вопрос 3. Если во мне работает первое, понимаю ли я, что это такое? Возникает ли чувство жалости к себе? Понимаю ли я, к каким последствиям в наших отношениях оно приведет? Возникает ли острое желание, чтобы другой в своих поступках соответствовал моему идеальному образу? Возникает ли желание донести до него, внедрить в него правильное состояние любви ко мне? Понимаю ли я все последствия такого своего желания?

Вопрос 4. Если понимаю, почему же не к себе поворачиваю всю работу сознания неправильных состояний, неправильных поступков? Разве чтение дано людям не для того, чтобы себя изменить, а не других перестроить по своему образу и подобию?

Вопрос 5. Разве возможно другому помочь измениться, не изменившись прежде всего самому? И разве действительная помощь состоит в стремлении изменить другого?

Вопрос 6. Неужели возможно измениться самому, если во мне есть требование, чтобы другой соответствовал моим ожиданиям?

Вопрос 7. Почему же я не устремляюсь в любви к нему, а требую любви от него?

Вопрос 8. Читая эти вопросы, прочитываю их механически или останавливаюсь, вглядываюсь в себя и действительно отвечаю на них? Если ничего этого не делаю, зачем тогда я все это читаю?

Упражнение 18

Другой делает что-то, что мне не нравится. Вижу в нем невежду, или глупого человека, или бестолочь, или лентяя, или слабовольного, или неряху, или… Не просто вижу, а всем собою переживаю ощущение, которое разворачивается во мне: раздражением, досадой, смешанной с иронией, или презирающим отношением, или неприязнью, или отвращением, или омерзением — в одних случаях тонким, едва заметным, в других — явственным и сильным, рождающем глубокое отторжение другого от себя. Одновременно с этим — чувство досады и озлобление на себя или на свою судьбу: "С этим человеком мне еще жить?! И каждый день видеть это?! Чувствовать к нему то, что чувствую, и оставаться рядом с ним?!" И немедленная жалость к себе, пронизывающая, до боли сжимающая душу.

Вопрос 1. Есть очень сильная, внутренняя акцентированность на негативном, отрицательном в другом, настороженная готовность немедленно зацепить, уловить всякое отрицательное проявление. Сознаю ли я эту свою настроенность на худое другого?

Вопрос 2. Почему такое движение становится центральным движением моего отношения к другому?

Вопрос 3. Почему в глубине души — под раздражением, под досадой, под неприязнью — возникает чувство особой сладостности каждый раз, когда я улавливаю другого в его несовершенстве? Это торжествование, смешанное с неприязнью, а иногда и с болью за него и жалостью к нему — что это?

Вопрос 4. Почему же нет устремленности ко всему светлому в другом?

Вопрос 5. Любя другого, прощаю ли я ему его худое? Разве не в этом прощении заключается одно из свойств любви?

Вопрос 6. Почему же не ищу я этого свойства в себе? Почему отдаюсь противоположному?

Вопрос 7. Указать другому его плохое — разве в этом заключается помощь? Разве помощь не в том, чтобы принять другого таким, каков он есть и помочь ему своей любовью? Возможно ли эту работу сделать без любви?

Вопрос 8. Разве возможно помочь, не простив?

Вопрос 9. Если не прощаю, почему у меня нет об этом скорби к Богу? Почему не печалюсь Богу за себя такого(ую)? Почему нет покаяния?

Глава восьмая. ДОВЕРИЕ

Не каждому можно довериться — учит нас опыт общения с людьми. Поэтому каждый раз при встрече с незнакомым человеком мы внимательно присматриваемся к нему и начинаем разговор с чего-то такого, что не касается нас самих. Мы боимся себя раскрыть. Эмоциональные переживания сдерживаются. Радость становится неполной, удивление — скрытым, восхищение и восторг едва проявляемыми. А если мы смутились, если попали в неловкое положение, если оказалось, что мы неправы… Поднимаются все резервы владения собой для того, чтобы скрыть свое смущение, чувство неловкости. Выйти из положения, и, глазом не моргнув, сделать вид, что ничего не произошло.

А если довериться? Не играть роль, а быть тем, кто я есть в данный момент — смущенным или удивленным, радостным или озадаченным. Не пытаться скрыть себя, не делать столько усилий, чтобы непременно и всегда представать перед другими на высоте положения.

Стоит представить себе, что это предложение будет принято всерьез, как становится страшно. Раскрыться, предстать перед другими в своем настоящем виде?

Но почему же так боязно себя настоящего обнаружить? Потому что это настоящее не совпадает с тем, каким хочется быть в глазах людей.

В таком случае мы обманываем и себя. Это перед собою, перед своим образом себя идеального, перед самолюбием и чувством собственного превосходства мы каждый раз видим свое несовершенство. Но, едва увидев, мы делаем все возможное, чтобы смять, закрыть это видение, выбросить из памяти обнаруженную разницу. Ведь только в этом случае нам удастся сохранить развеселое выражение лица и делать вид, что ничего не произошло.

Мы стараемся уверить прежде всего себя, что ничего не произошло. Удалось ли нам уверить в этом окружающих, мы часто и не знаем. Нам кажется, что удалось, одним своим видом удалось стереть в их памяти только что наблюдаемое ими действие. Лишь спустя некоторое время из случайных замечаний людей мы неожиданно для себя узнаем, что мнение собеседников о нас складывалось независимо от наших ухищрений. Они-то видели то, что происходило на самом деле, включая и наше желание показать, что ничего не произошло. Вот когда наступает время всерьез задуматься, чем же мы заняты в нашем повседневном общении с людьми.

Увы, вместо наблюдения за собой, мы вынуждены броситься на борьбу с чувством досады. И опять незаметно для себя входим в выполнение все той же задачи – сделать вид, что ничего не произошло. Изгнать из памяти знание факта, что люди разобрались в наших уловках.

Сохранить уважение и признание со стороны людей. Это стремление настолько велико, что с какого-то момента мы начинаем жить в постоянной иллюзии, настолько доверяясь своим ощущениям, что перестаем видеть происходящее в действительности. Каким на самом деле видят меня люди это игнорируется. Более того, возникает болезненное ощущение каждый раз, как только приходит на ум мысль о существовании реального отношения людей ко мне. Все самолюбивое существо мое не желает принимать этого факта. Сопротивляясь этому, я ищу способы сохранения своего внутреннего устроения. «Ну и пусть. Я знаю, что ничего не произошло». Стоит только поверить в это самому, и на душе становится спокойно.

Так самоутверждение создает механизм внутреннего равновесия. Человек как бы замыкается в своих оправданиях, и ему уже нет дела до всего остального мира.

В близких отношениях и, особенно в семье, это проявляется еще отчетливее. Замкнуться в своих оправданиях — значит сохранить, законсервировать в себе навыки всех поступков, которые окружающие не принимают. А не принимают они по одной причине — потому, что поступки эти приносят боль и разрушение отношений с ними. Не принимая эту боль и это разрушение, окружающие не принимают и их источник — человека с его худыми действиями и словами. Удивительно, именно с этим неприятием со стороны окружающих мы пытаемся бороться сами в себе, чтобы избавиться от болезненного признания, что несем в себе видимые окружающими несовершенства. Боязнь признаться в этом перед домочадцами, в конечном счете, превращается в боязнь признаться в этом и самому себе.

Отсюда в сложных ситуациях такая интенсивность работы по восстановлению душевного равновесия, которое однажды приводит к состоянию полной безмятежности, легкости ощущения себя и всех возникающих обстоятельств. В этом состоянии человек свободен от раскаяния, чувства вины, приводящего к покаянию и изменению, на душе и на глазах такого человека как бы глухая маска с розовыми очками, которая любое происходящее действие трансформирует в безмятежную радость по поводу себя.

Однако нет поступков, которые исходили бы не из сознания человека. Если сознание эгоистично, то в поступках оно не сможет проявлять себя бескорыстно, в каждой минуте общения с людьми основу действий будут составлять корыстные, самолюбивые мотивы. Эти мотивы со стороны часто видны и не всегда приятны. Человек с ярко выраженным эгоистическим сознанием в себе такие проявления, возможно и не заметит, но с легкостью и наблюдательностью обнаружит в других, и всегда отнесется к этому с неприязнью. Именно по этому же свойству любой другой — знакомый, друг, супруга или супруг — являются для нас обнаружителями наших худых действий. Это обнаружение может происходить подчас в очень неприятных для нас выражениях и поступках, но ничего не поделаешь — нужно принимать, потому что каждый такой обнаружитель реализует это умение помогать другим разными путями.

Недоверчивость — это один из способов убегания от собственных недостатков. Благодаря этому свойству, все, что компрометирует человека, он пытается как бы сохранить в тайне. Так с годами в душе складывается тяжелый груз. О нашем характере, нраве знает немного людей, лишь те, по отношению к кому он, характер, проявился. И есть глубокая надежда, что люди эти будут молчать. А уж сами мы и подавно будем тщательно скрывать правду о себе.

Всякая, даже на мгновение допускаемая мысль, что свойства характера, особенно скрытые, могут стать явными, острой болью сжимает душу. Так вот откуда эта боязнь любой доверительности! Она не принимается всем существом человека, поскольку существо занято самоутверждением и все худое, или, на наш взгляд, недостойное в себе тщательно скрывает от людей. Трагедия заключается в том, что, мучаясь проблемой, как это скрыть — оно одновременно не может не проявлять своего характера в поступках. А когда он проявляется, остается делать большую работу, чтобы любыми способами оправдаться перед людьми и перед собой.

А если не оправдываться? Если оставить все так, как есть? Тогда нужно остановить стремление в каждом общении с другим человеком, и особенно с женой или мужем быть на высоте положения. А это значит смириться с тем, что могу сказать нелепость и потому предстать перед другим нелепым, сказать глупость и предстать глупцом, не понять простую мысль и предстать тугодумом, услышать новое для себя и предстать отсталым, не догадаться и предстать неразвитым, не расслышать и предстать глухим, провиниться и предстать виновным, проиграть в споре и предстать проигравшим…

Удивительно, но самоутверждение именно всего этого и боится. Поэтому оно бежит от доверительного общения. Вместо этого оно находится в постоянном поиске и отработке способов сохранения положения себя в семье.

Так, на любое слово, уличающее меня, находится объяснение. Ум настолько уверен в своей непогрешимости, что в этой игре оправдания на ходу находит объяснения и искренне верит им. Он полагает, что все эти объяснения существовали до совершенного мною проступка, а вовсе не придуманы им сейчас. Но главная уверенность заключается в другом — в том, что сам поступок правилен, поэтому остается только найти ему объяснения.

В этой работе по сохранению собственного положения человек обычно не остается в настроении защиты. Следуя принципу "лучшая защита — нападение", он незаметно для себя приходит в состояние постоянной готовности уличения другого в его худом. Все, в чем боится предстать перед другими сам, он активно стремится увидеть в других, увидеть их нелепыми, глупыми, отсталыми, неразвитыми, глухими, виновными, проигравшими… И каждый раз испытывает при этом особенную, внутреннюю радость и удовлетворение. Давно замечено — там, где есть такое стремление, результат будет. Сознание сумеет так повернуть призму восприятия, чтобы желаемое увиделось. В результате, в каждом общении в угоду собственной удовлетворенности человек культивирует в себе низводящее, снисходительное и порой насмешливое или ироничное отношение к другому. Именно это отношение и становится главной основой недоверия.

Замечалось ли когда-нибудь, что недоверие появляется всегда в одной и той же ситуации, когда другой начинает занимать превосходящее положение? Супруг или супруга высказывают глубинную догадку, которая не согласуется с моими представлениями о ситуации. Чтобы сказанному поверить, принять и руководствоваться этим в собственных поступках, нужно поверить, принять, что с другой точки зрения ситуация может выглядеть по-другому и что видение супруга или супруги не менее ценно и значимо, чем мое. Особенно нужно принять последнее. Вот здесь и начинается сопротивление, неприятие другого, способным видеть ситуацию отличным от моего образом. И тогда всем существом своим я начинаю не доверять другому.

В этом чувстве одновременно смешиваются неприятие и недоверие. При этом невозможно разобрать, чего больше. А причина простая — второе без первого возникнуть не может. Основой недоверия является неприятие другого лучшим меня, более богатым, мудрым, более чистым душевно, более любящим, чувствительным и тонким, более интуитивным, трезвым на ум, разумным, верующим, терпеливым, смиренным, более церковным, более духовным.

Недоверие между супругами или близкими людьми всегда более выражено, чем в отношениях друзей, товарищей или сотрудников по работе.

— Я ведь знаю его (её), как свои пять пальцев. И как ест, знаю, и как спит, знаю. И как поведет себя в той или иной ситуации.

Увы, нередко с этим знанием не бывает главного — любви к другому, то есть способности открывать каждый день в другом новое и жить радостью этого открытия. Вместо этого присутствует упрямая уверенность, что каждое движение другого предсказуемо с точностью до ничтожного процента, что свойства другого, его потолок заранее известны и много раз проверены. Такое восприятие супругами друг друга с годами становится устойчивым, так что ни один из них уже не желает менять его. Я узнаю другого всегда в том, что я уже знаю о нем.

Развитие другого в моих глазах останавливается. Я не только не вижу, но и перестаю предполагать в нем главное движение жизни — преображение. Всякая новизна вызывает во мне усмешку, иронию, обижающую его снисходительность и критичность. Порой я объясняю ему, "как на самом деле бывает" или "как должно быть", и тогда всё сказанное им или ею начинает выглядеть в сравнении с моим объяснением детским лепетом.

В этой неготовности принять другого таким, каков он есть, пусть ошибающимся, но идущим своим путем открытий, озарений и осмыслений жизненных событий, я становлюсь решающим препятствием в его движении и росте. В атмосфере моего низводящего отношения ему, другому, оказывается невероятно трудно, а иногда и невозможно, обретать в себе новое.

— Сиди уж, куда тебе с твоими способностями…

И он (или она) сидит, первое время от обиды кусая губы, а с годами всё более смиряясь с собственной никудышностью или начиная искать применения себе где-нибудь за пределами семьи — на работе, в кругу друзей и товарищей, там, где слушают, принимают и верят. Современные мужья просто уходят в запой, пытаясь убежать от осознания краха своего достоинства в собственной семье, пытаясь заглушить свою потребность в любви и признательности со стороны жены. Современные жены уходят в ожесточение, неприязнь и, в конечном итоге, ненависть до немедленного развода, до глубокого бессилия, как с таким мужем жить. Иногда такой характер отношений начинает быть взаимным, и тогда супруги вступают всякий раз в привычную перебранку и, в конечном итоге, в постоянные жесткие разборки друг с другом.

Недоверие другому не проходит бесследно и для самого недоверяющего. Атмосфера низведения, создаваемая им, начинает ставить серьезные препятствия и его собственному нравственному и духовному развитию.

Всякое низведение есть разрушение не только отношения другого ко мне, но и моего отношения к другому, поскольку день за днем, слово за словом вытесняется из сердца чувство любви. Вместо него приходит привычная снисходительность, равнодушная привязанность или скучная смиренность со своей судьбой, или ожесточение. И это состояние некоторые люди по странному недоразумению называют зрелой супружеской жизнью.

Погасив своим недоверием движение другого, я закрываю в нем путь обретения любви, прежде всего ко мне. Со временем недостаток этой любви будет осознан, мне будет остро не хватать поддержки, глубокой веры в меня и мои возможности. И я не смогу получить от другого всего этого, потому что покрытые пеплом угли не могут дать жара, а солнце, затянутое облаками, перестает греть. Тогда, может быть, придет сознание глубокой вины перед тем, кто со всей щедростью желал в день свадьбы навсегда быть для меня самой верной, самой большой опорой в жизни.

Потребность опоры обычно испытывается нами в трудные минуты. Для другого это минуты серьезнейшего испытания, потому что вера от него требуется двойная, преданность утроенная, а любовь безграничная. Откуда же возникнет всё это в другом, если из года в год оно мною гасилось, или жило и теплилось, но без моей поддержки, без моей любви.

Но еще задолго до наступления решающих событий, незаметно для себя и для другого, я начну терять скорость собственного восхождения к заветной цели — любви к другому. Восхождения — значит, становления себя другим.

И здесь, оказывается, далеко не просто принять это новое знание. Немедленно возникает сомнение — прав ли я, на верном ли я пути? Даже самые глубокие разумения приходят на грани сомнения.

В эти минуты поддержка любимого и близкого человека становится незаменимой. Вера другого в мое движение, в мой успех, в мое становление — это источник великой силы, без которого жизнь человека поглощается пучиной быта, суеты и однообразия так же быстро, как быстро снимается налет влюбленности вскоре после свадьбы.

Отсутствие доверия в ежедневном общении постепенно превращается в отсутствие веры в другого. Одно из самых таинственных явлений любви — вера — обладает неиссякаемой силой поддержки другого в любом его состоянии — в радости и в печали, в счастье и горе. Спокойной уверенностью за другого она наполняет того, кто верит. В этом тонком и непередаваемом словами чувстве есть свой ритм, размеренный и спокойный ритм. Через неё приходит чувство постигаемости сокровенного смысла человеческой жизни — своей жизни. Как вера в Бога знает, что Бог есть, так и вера в другого знает, что в нем есть образ Божий. Супруги тою же верою обращаются друг в друге к образу Божию. Одною и той же верою человек знает и Бога, и образ Божий в другом. И заповедей две, но об одном и из одного – о любви к Богу и любви к ближнему. И потому вторая заповедь не может быть без первой, а первая, если исполняется людьми, непременно проявляется во второй, поскольку обе заповеди имеют один источник — любовь. Так и чувство Бога и чувство образа Божия в человеке имеют один источник — веру. Увы, осознание этого, обладая непредсказуемой силой, в первые дни своего становления необычайно хрупко. Каждое небрежное движение, каждое разрушительное действие гибельно для него.

Что же делать? Как пойти к освобождению в супружеских отношениях от уничтожительного действия самоутверждения? Есть ли пути к этому?

Есть!

Однажды встретились три человека и стали поверять друг другу самих себя. Один рассказал о себе самое безобидное, коснувшись лишь поверхностного слоя. Другой сделал больше и открылся на более глубоком уровне. Третий рассказал о себе самую глубину, самую суть.

Общение поначалу всегда пронизано противоборством. Поначалу мы как бы прощупываем друг друга: а что я могу другому раскрыть? Какой уровень доверительности могу проявить сейчас? И только там, где я встречу со стороны другого ответную доверительность, то есть услышу нечто такое, что не рассказывается каждому встречному, я почувствую, как повернется что-то во мне и я смогу уже рассказать подобное же о себе. А пока он не рассказал, я не могу, мне что-то мешает. И больно, и тяжело, и вообще, стыдно об этом рассказывать.

Кто же он — этот третий человек, тот, кто сумел первым выйти на столь глубокий, казалось бы всегда сокрытый уровень рассказа о себе самом? А это и есть доверительный человек. Оказывается, там, где проявляются такая простота и доверительность, они рождают вокруг себя доверительность ответную. Но выйти на такой уровень необычайно трудно. Начать первым поверять другим себя таким, каков ты есть, говорить о том, о чем никогда и никому не рассказывалось, что хранилось под семью замками и семью печатями, сложно. В то же время, каждый несет в себе эту тайную жизнь своих корыстных оснований, проступков, мыслей и желаний, признаваться в которых для самолюбия страшно, стыдно, но которые были и, может быть, до сих пор остаются в его жизни, будучи известны только ему и возможно еще кому-то, кто наблюдателен и догадлив. Но никто больше об этом ничего не знает.

А что случится, если попробовать рассказать об этом в группе в два, три, пять человек. Оказывается, это трудно, почти невозможно.

Но собрались трое и стали поверять друг другу свои тайны. И кто-то из них сумел просто сказать о себе: "А знаете, я однажды пережил вот что… и был в этой ситуации таким…" Тогда второй неожиданно откроется на это и пойдет говорить на таком уровне глубины, от которой дух захватит у третьего…

Это очень сильное ощущение — встреча с сокровенными чувствами и истинным отношением другого. Если кто-то встречался с этим, знает, как вдруг начинает кружиться голова от того, что другой сумел такую откровенность сказать в присутствии третьих лиц. Кружится от того, что разом всплывает аналогичное свое, мощной волной поднимается из самых глубин, но не знаешь, сможешь ли об этом сказать. Прорыв происходит неожиданно. Только ловишь себя на том, что уже говоришь. Важно не поддаться соблазну приврать, не начать приукрашивать или смягчать рассказ. Тогда происходит удивительное. Три человека, войдя в общение, начинают сближаться. В этой взаимной откровенности, во взаимном проговаривании вслух прежде скрытых поступков и свойств, они выходят на взаимоприятие, на взаиморасположение — выходят в благожелание друг ко другу. С этой минуты истинное человеческое единодушие становится их свойством.

Это необычное чувство, которое нельзя ни передать, ни пересказать, которое можно только пережить, пройдя перед этим состояние полной и глубокой правды о себе самом. Всё дальнейшее движение будет уже движением доверия.

Попробуйте в жизни, в обычных встречах с людьми начать рассказывать о себе. Рассказывать непосредственно о том, как я попал в такую ситуацию, каким был в ней, что совершил. Бывают трудные моменты, когда так просто рассказать не получается — язык не поворачивается, слова исчезают, дыхание пропадает. Тогда расскажите о себе от третьего лица.

— Знаете, однажды я встретил человека, который попал в ситуацию (рассказ о ситуации) и в этой ситуации был (каким он был) и сделал (что конкретно сделал).

Вы почувствуете, как в следующий раз легче будет рассказать об этом же уже от первого лица.

Самое, пожалуй, удивительное в этой вполне обычной работе над самим собой заключается в том, что в проговаривании, где скрытое становится открытым, проходит необходимость что-то скрывать, потому что тайное становится явным. А в этом тайном, к сожалению, нередко скрыты самые худые стороны нашего "я". Если скрытое сохраняет себя, худые стороны нашего нрава, характера остаются в нас, проявляясь в самых неожиданных ситуациях. Они не уходят. А в проговаривании вслух появляется возможность отпустить их, дать им уйти. Возможно также освободиться от них в Таинстве Покаяния. Но есть немало людей, которые приносят свое худое на Исповедь, а сами лучше не делаются. Потому что несовершенное покаяние и боязнь за себя перед людьми пускает глубокие корни в душе человека, а в своих продолжающихся отношениях с людьми он сохраняет эти корни и продолжает быть скрытым и сдержанным в общении, тем самым закрепляя в себе давно сложившийся навык.

Если же человек начинает трудиться над покаянием в своих отношениях с Богом и проговариванием худого в отношениях с людьми, то к нему приходит удивительное человеческое свойство — простота. Где скрытность, там всегда либо хитрость, либо актерство, шутовство или какая-нибудь другая игра. Но где простота, там нет тайны, нет внутреннего желания что-либо скрыть. Со временем обнаруживается, что скрывать в себе человеку нечего. Красивое, чистое становится еще лучше на виду у всех. А негативное, обнаруженное перед людьми, начинает исчезать. Давно известно, что мы совершаем плохие поступки до тех пор, пока их удается скрывать. Но если перед собой мы поставили задачу: всё скрытое проявить, худому некуда будет спрятаться. Тогда оно начинает покидать нас.

Если я перестаю бояться за себя, если не пытаюсь скрывать своей неловкости, глупости, незнания, несообразительности, непонимания, если я начинаю доверять людям, и доверием обращаюсь к их настоящему, доброму, то появляется свобода высказывания, свобода мыслей, свобода творчества. Пока такой свободы нет, творчества как такового, Духом исполненного творчества, быть не может.

Более того, даже там, где мы остаемся наедине с собой, садимся за стол, берем лист бумаги и начинаем писать, оказывается, и здесь без доверия себе, без снятия страха проявить себя глупым, недалеким, неспособным, творчества не будет. Если этого нет, едва человек начнет работать, как яркая и неожиданная мысль родит чувство сомнения. "Полно, мне ли дерзать на такие обобщения, мне ли постигать такие глубины, тысячи людей думают и решают по-другому, а я…" Начинается соотнесение и возникнут барьеры, которые запрещают творчество.

Особенной бережности к себе требует интуиция. Тонких касаний её крыльев не сможет услышать самоутверждающийся человек, не сможет, потому что не дано ему слышать другого, он слышит только себя.

А путь открытия в себе интуиции, тем более, духовной интуиции, один — доверие интуиции другого. Лишь научившись доверять, чутко улавливать и видеть интуитивную нравственную и духовную правду другого, можно научиться слышать и различать в себе это тончайшее движение сокровенных глубин нашей души и духа.

Как же прийти к этому высокому состоянию?

Покаянием и открытым общением с ближними. Это и простой, и трудный одновременно путь к себе и ближнему. Но другого нет.

Попробовать в общении с женой или мужем начать говорить о том, что обычно мы пытаемся скрыть, о чем обычно умалчиваем. Например, в какую-то минуту я почувствовал себя профаном, в другую — что-то не знающим, в третью — уловил свое тугодумие. Об этом и сказать. Сказать, что я не знаю, или что чувствую себя профаном, или что в своей настойчивости вел себя глупо. Что много раз уже слышал от неё (от него), что не так нужно делать, но поступал по-своему. А теперь понял, разобрался и вижу, что он (она) права — и об этом сказать другому, просто, ничего не смягчая.

Более того, часто возникает момент, когда другой высказал неожиданную мысль, которая поразила меня: "Надо же, так сумел(а) сказать?" Могу ли я об этой радости сказать вслух? Признать, что я так не подумал(а), так не сумел(а) догадаться. Признать спокойно и открыто: да, я был(а) ниже, потому что не смог так точно и ясно увидеть, так сказать.

Или же я по-прежнему, там, где я не слушаю её советов, все делаю по-своему. И, уже совершив, понимаю, что она была права. Я пришел к тому, о чем она предупреждала. Стул сломан, затуплено сверло, стекло разбито… А она говорила мне, что если буду так держать дрель, сверло сломается. "Не сломается," — говорил я и продолжал крутить. Однако сломалось. Главное в эту минуту не раздосадоваться на сверло, потому что досада будет адресована на самом деле не к сверлу, а к жене, оказавшейся правой. Что мешает повернуться к жене и сказать: "Ты была права. Прости меня", — так просто и свободно признаться в своем глухом упрямстве.

А ведь это и есть самое честное и чистое отношение к себе и к другому. Одновременно это и самое правильное восприятие ситуации, свободное от угодных мне искажений. Научиться так просто и открыто видеть всё происходящее вокруг — вот задача.

Из книги "Шесть сотниц" о. Петра Серегина

О строении Церкви

Вот чего нам не хватает: сознания, церковности, собранности.

И вот что у нас неестественно: у каждого вера не связана с жизнью (жизнь не по вере) – вера сама по себе, жизнь сама по себе.

То же и во взаимоотношениях: если и стремимся ко спасению, то часто только для себя, тогда как спасение только в любви взаимной и любви Божией. А любовь Божия распространяется только на людей, имеющих любовь взаимную.

Но почему же тогда необходимо удаляться от людей физически и душевно? Как это делать?

Необходимо удаляться от людей в делах мирских, в делах похоти и гнева, чтобы удобнее очищать себя. Удаляться от людей с намерением погасить свободное обращение, погасить корыстное сластное и гневное отношение к ближним и избежать помех в своем духовном делании.

Надо приближаться к людям духовно, по заповеди: сердцем, очищенным от недовольства, хотя бы и мимолетного, и без сласти плотской (даже в дружбе духовной) — во Христе Иисусе.

Особенно ярко и чисто эта любовь проявляется в кротости и смирении.

СПОСОБ РАБОТЫ

Все скрытое сделать явным.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 19

Жена (муж) говорит мне, в чем я неправ. Во мне возникает раздраженное желание немедленно остановить другого, обвинить в ответ, озадачить и заставить прикусить язык. С этим смешивается обида на свою судьбу, что свела с такой (с таким) и острое желание перестроить другого, повернуть на себя, изменить.

Вопрос 1. Перестроить, изменить, по чьему образу и подобию — по своему?

Вопрос 2. Если не по своему, а с желанием помочь ему, значит, я слышу его?

Вопрос 3. А если слышу, откуда же во мне раздражение, обида?

Вопрос 4. Что же такое тогда мое раздражение и обида? Что это?

Упражнение 20

Другой спрашивает меня обо мне. Речь идет о моих негативных качествах или поступках. Я отвечаю быстро, легко. И чувствую себя при этом прекрасно.

Вопрос 1. В ответе о своих негативных качествах или поступках я быстро перехожу на рассказ о положительном во мне. Сознаю ли это?

Вопрос 2. Почему перескакиваю?

Вопрос 3. Мое прекрасное самочувствие во время рассказа — чем оно вызвано?

Вопрос 4. Вопрос задан о негативе. Слышу ли я вопрос?

Упражнение 21

Выполняю домашнюю работу /делаю полки, стираю, мою пол, посуду и т.д./ и злюсь. Злюсь люто, остервенело. Жалость к себе. И черпаются силы из этой жалости, поэтому делаю все тщательно, методично и подчеркнуто аккуратно — назло всем.

Вопрос 1. Назло кому? Домашним?

Вопрос 2. Почему же того, что я хочу от них, я просто не попросил(а) у них, не выяснил с ними?

Вопрос 3. Если все правильно понимаю, почему же, когда уже взялся(лась) за необходимую работу, продолжаю злиться?

Вопрос 4. "Необходимая работа" необходима мне или нам? Если нам, почему же я выполняю ее не как подарок другим?

Вопрос 5. Надоело? Сил не хватает? И, тем не менее, я же делаю её, значит, хватает сил. Почему же я делаю не с радостью, а со злобой? Где же добрые расположения моего сердца?

Вопрос 6. Почему, уже делая и доводя с особой тщательностью дело до конца, я не принимаю того, что я это уже делаю? Что или кто мешает мне это сделать?

Вопрос 7. Почему же я не подарю им себя?

Вопрос 8. Если то, что я хочу от них сегодня, сейчас они не дают мне, почему я с этим не соглашаюсь, почему не принимаю ситуацию такой, какая она есть, а хочу её немедленно изменить?

Вопрос 9. Немедленно — разве возможно? Если нет, почему же я не направлю свою энергию на терпеливость поиска, чтобы донести до них то, что я хочу, и на ровное, спокойное доведение того, что необходимо сделать сейчас и что уже делается мною?

Вопрос 10. Разве злобой делу поможешь? Злобствование ослепляет человека и толкает его к разрушительным поступкам. Где мои добродетельные силы души? Где желание обрести добродетель? Где моя вера?

Вопрос 11. Усталость, которая приходит в работе, совершаемой с радостью, дает чувство счастливого удовлетворения и поэтому возвышает человека, злобствование во время работы приводит к физическому бессилию и душевному отчаянию, поэтому оно всегда низводит человека. Понимаю ли я это?

Вопрос 12. Почему же до сих пор я в злобе, а не в мудрости?

ЧТО ЗНАЧИТ УСЛЫШАТЬ ДРУГОГО

Каждый человек в своих действиях имеет определенную цель. Допустим, мне рассказали о компьютере. Возник его образ. Потом однажды я услышал оживленные разговоры по поводу человека, который приобрел компьютер. Я увидел, как за счет компьютера он сразу же поднялся в глазах людей, и невольным движением родилось желание: «Может быть, и мне его купить?» Так образ цели появился в моем сознании. И с этой же минуты началось его развитие.

Основным способом становления образа цели и утверждения его в сознании является мечтание. Как я войду с известием о купленном компьютере к себе в лабораторию, и как Петр Алексеевич удивленно воскликнет…

Пройдет время, и образ цели станет ведущим двигателем моих действий — я начну активные поиски компьютера.

Оказывается, любое наше движение всегда имеет в основании какой-то образ цели. Поэтапное приближение к ней выливается в выполнение ряда задач, пока цель не будет воплощена в реальность.

Или мы вступаем в общение с человеком, он, другой, в разговоре с нами также занят претворением в действительность своей определенной цели. Увидеть цель, с которой он пришел к нам — значит, на самом минимальном уровне понять и услышать другого. Чем движим он в данную минуту — желанием донести до меня свою идею, стремлением занять в общении со мною более высокое положение, поиском слушателя, способного принять и понять его боль, желанием вместе с ним найти смысл разбираемых явлений? Или он ждет, когда можно будет прекратить общение, потому что его цель требует бега совсем в другую сторону, не ко мне, а от меня?

Вижу ли я в другом всё это? Слышу ли я его цель?

Общение, а тем более сотрудничество с другим, с этого и начинается, а затем выходит к основному — когда мы приходим в согласие целей, находим цели общие.

Мы начали разговор, каждый вступил в беседу, преследуя какую-то свою цель. В истинном общении множество разных целей постепенно сводится к одной, которая становится однообразной для всех, но каждым по-разному решаемой. В этом разнообразии решений и заключается сотрудничество. Единство цели при этом сохраняется, но подход, отношение к ней и исполнение её идет в согласии с индивидуальностью каждого. Прийти к единству целей в каждом общении, в каждом разговоре и есть ближайшая задача собеседников.

Особенно важно выполнение этой задачи в общении с детьми. Дети постоянно живут какой-то целью, они всегда во что-то устремлены. Правда, цели у них быстро меняются — сначала одна, затем вторая, третья. Но таково их свойство, такова их природа. Таково детское активное восприятие мира. Пусть оно таковым и будет. Не стоит входить в антагонизм с их целью, давайте придем в согласие с нею, станем со-трудником ребенка — это и есть главная забота взрослых, если они хотят научиться слышать своих детей.

Увы, к сожалению, часто приходится наблюдать следующее. Ребенок влетел в дом, чтобы тут же выскочить из него, потому что забежал за удочкой, за мячом или за банкой. Там, на улице, его ждут. А в этот момент мы хватаем его:

— Почему до сих пор не вынесено ведро?

— Почему в магазин не сходил?

— Почему уроки до сих пор не сделал?

Мы навязываем ему ту или иную нашу цель. Мы даже не повернулись, чтобы увидеть, услышать, чем он-то живет в этот момент.

А истинная задача в любом общении, не только с ребенком, но и с любым взрослым — услышать другого. И уж тогда пойти к взаимосогласию двух и более целей, приведению их к одной, вместо того, чтобы односторонне требовать исполнения своей цели. Потому что там, где встречаются две цели, никогда не известно, к какой из них придут собеседники.

Но сначала нужно услышать другого. В отношении с ребенком — это значит привести себя в согласие с ним. В отношении с любым взрослым, особенно если последний твердо стоит на своем, и никакой работой по изменению себя не занят, — это опять же значит прийти к нему, а не от него ждать движения к себе. Если я требую, чтобы он прислушался ко мне и пошел за мною — это не любовь и не взаимность.

Неважно, идет он ко мне или нет. Мое движение всегда одно — к нему. И тогда, согласовав его цель со своей, я обретаю возможность идти с ним, а не против него, и действительно помогать ему лучше видеть свою цель.

Не сразу это произойдет, но там, где будет движение навстречу другому, мои действия, мои мысли и моё отношение в конечном счете будут приняты. Если же движение идет в разные стороны, мне ничего другого не остается, как кричать на него. Потому что на расстоянии взаимной неслышимости другого способа общения не существует.

Действительно, сколько бы мы ни пытались посадить ребенка за уроки, тогда как во дворе ждут его с удочкой, он не будет по-настоящему этими уроками занят. Возможно, сопротивляться он тоже не будет. Он их сделает. Есть немало детей, которые вымуштрованы своими родителями настолько, что одна фраза: "Садись за уроки!" — способна совершить в них автоматическое движение. При всей видимости внешнего послушания у них нет послушания внутреннего. Взрослый этого не слышит, а дети до подросткового возраста этого явно не обнаруживают. Но придет возраст тринадцать-четырнадцать лет и они всем внутренним непослушанием открыто восстанут против родителей. А пока они ломают в себе свою цель, выполняют уроки, но восторга, чувства полетности, откровения в этой работе они не получают.

Чаще всего детям еще долго приходится ломать в себе свою цель, которая разрослась в них целым деревом. И от того, что мы смахнули верхушку, которая давала рост, дерево не исчезло, оно осталось. Ребенок садится за уроки, пытается их делать, но дерево-цель мешает ему. Рядом с этим деревом не вырастет росток творчества, дерево глушит его своей тенью. Правда, по мере того, как ребенок втягивается в приготовление домашних заданий, дерево начинает дряхлеть и, глядишь, скоро и совсем рассыплется. Росток творчества получит свободу, но к этому времени уже и задания кончились, и — ура! — и ребенок помчался.

Помощь другому — это не сопротивление его целям, а помощь в претворение этих целей из целей для себя в цели, которые будут иметь всеобщую ценность. В этом одна из возможностей человеческого общения и важное условие единодушия.

Там, где мы приходим в согласие с целью другого, в нем рождается ответное стремление понять и нашу цель. Поступать так велят законы человеческого сердца. А это и есть законы любви и веры.

Глава девятая. ЧУВСТВО ВИНЫ

Виноватым быть не хочется. Мы всем существом своим бежим от этого и по самолюбию своему сопротивляемся каждому случаю навязывания нам вины.

Я сходил в магазин и купил торт. Большой и прекрасный. Дорогой, правда. Но, в конце концов, могу же я устроить своей семье праздник.

— Почему обязательно за такие деньги? Неужели нельзя было купить простой?

— Выходит, по-твоему, я виноват?

— А кто же виноват? Неужели я?

— Я же хотел, как лучше. Пойми ты это.

— Значит, я хочу хуже. Скупая, не даю лакомств, не хочу, чтобы все наелись. А ты подумал, что Танюшке надо покупать туфли и зимнее пальто?

— Знаешь, если так мелочиться…

Я начал раздражаться, действительно, финансовое состояние семьи в последние месяцы было не лучшим, но признать себя виновным в том, что хотел принести праздник в дом — это было уж слишком. Лишь на мгновение промелькнули мысли о том, что праздник я нес не себе, а жене и детям, значит, должен был принести то, что будет принято ими как праздник, но не то, что сам понимаю под праздником и что требую теперь принимать и радоваться. Если они не радуются, значит, была ошибка, значит, не праздником я был занят в заботе о них, а покупал торт в заботе о себе, чтобы предстать перед ними этаким дарителем радости, потому и не услышал наперед главной заботы жены — не о торте она думала, о пальто и туфлях. Я же, честно говоря, уж давно забыл, что такая проблема у нас существует.

В мимолетном озарении пронеслось всё это в голове и немедленно вызвало боль. Предчувствие вины горько начало сжимать всё в груди. Захотелось разом освободиться от этого, появилось раздражение. Боль и горечь немедленно трансформировались в отторжение и теперь вся сила рожденных переживаний обрушилась на неё. Всем существом своим я стал видеть её виновницей разгорающейся ссоры, именно в этом мне хотелось теперь её уличить, показать ей, развернуть перед нею всю мелочность ее характера, всю… я даже стал задыхаться от интенсивности желания низвести её, отыскивая разом все пороки, какие только могут подойти к такому случаю.

В свою очередь, она с той же силой предалась стремлению показать мне, на примере случившегося, всю мою расточительность, вредную беззаботность, граничащую с равнодушием, черствость и невнимание. В результате, планируемый мною праздник, не успев состояться, превратился в крупный скандал.

Принять вину на себя, значит — предстать в глазах другого в низведенном положении. Одно предчувствие такой ситуации рождает немедленный поток оправдания, с помощью которого мы пытаемся сохранить свое положение на определенном уровне.

Удивительно, но каждая подобная ситуация отчетливо проявляет в нас постоянное стремление быть в глазах другого правым. Если же глаза другого начинают видеть обратное, мы прилагаем все усилия, чтобы их призма изменила свое положение в нужную нам сторону. Поэтому там, где объяснение не помогает, мы начинаем оперировать обидными для собеседника словами, подавляющими другого гневными эмоциями. Лишь бы перестроить всё на свой лад.

Осознается ли эта сторона в каждом происходящем скандале? Понимается ли, что чувство собственной невиновности возводится нами в главное условие благополучия и душевного равновесия, ограждается плотной стеной оправданий и поддерживается агрессивностью, всегда готовой к отпору.

Аргументы оправдания настолько развиты в каждом человеке, что мы перестаем замечать тонкости оправдывающегося "я". После оправдания нам становится спокойно и комфортно. Что при этом создается только иллюзия благополучия, этого наше сознание не улавливает.

В стремлении любыми путями достигнуть своего результата, я постоянно обращен к окружающим. В их словах, в их улыбке, в их взгляде я ищу и улавливаю мнение о себе самом. Это отражение самого себя в зеркале человеческих отношений становится ведущим способом самосознания. Увы, не замечается, что вместо сознания себя я живу в постоянном людском мнении о себе. Поэтому признание людей становится одновременно и оправданностью перед собой.

Мы ищем именно те группы, в которых нас принимают, в которых мы можем быть такими, какими мы есть. А если попадаются люди, которые нас осмеивают, негативно относятся к нам, мы ищем способ, как бы убежать от них. Невольно каждый из нас начинает формировать вокруг себя определенный мир людей, определенную, себе удобную группу, определенный круг общения.

В семье же помимо бесед и разговоров существует целый ряд обязанностей, через которые складываются между супругами, существуют деятельные, построенные на разделении, ответственности, отношения друг с другом. Здесь слова о помощи друг другу перестают иметь значение. Здесь единственным критерием становится сама помощь, проявленная в конкретном поступке и действии. В результате само представление о признании в семье трансформируется. Оно облекается в конкретные формы взаимоподдержки. Стирка, уборка, ремонт в квартире, приготовление пищи, покупка в магазинах продуктов и вещей — все становится областью проявления помощи друг другу. Если такого деятельного признания и участия друг в друге в семье нет, супруги начинают испытывать чувство тоски и одиночества. Появляется желание убежать из болезненной обстановки. Но нельзя же из-за этого расторгать брак. И тогда супруги пытаются это деятельное признание внедрить друг в друга волевым способом. Начинаются упреки, взаимные обиды, ссоры и скандалы.

Если круг внесемейного общения мы выбираем сами — вольны прекратить отношения с одними людьми и наладить их с другими, — то семья столь же просто распадаться и вновь возникать не может. Этим и вызвана напряженность отношений в семье.

Если однажды все окружающие покидают нас, мы теряемся. Что-то произошло? Что? Поиск ответа часто идет в одном направлении. Либо на фоне гнева, ярости и злобы все люди объявляются бездушными, черствыми, бессердечными, либо появляется ощущение собственной никомуненужности, брошенности людьми. Это чувство одиночества, которое одновременно есть и обвинение всех в том же равнодушии. Совершенно так же воспринимается и разлад с товарищем или другом. Не я виноват, а он. Он совершил безобразный поступок. Знать его не хочу. Не я виноват, что у нас идут ссоры с женой, а она, потому что не может совладать с собой, не желает работать, перестраиваться, не думает о любви. Не я виноват, что у нас нелады с ребенком. Это он упрямый, гадкий, отвратительный…

Я раздражаюсь, гневаюсь, не принимаю, мучаюсь. Жить в таких эмоциях и полагать, что я есть единственная причина их появления, кажется нелепым и странным. Как это — в ярости увидеть, до какой степени я себя разъярил. В ярости я могу видеть лишь, что меня разъярили другие. Ничего больше. Поэтому сила ярости целиком направлена на другого. Сила обиды низводит другого. Сила досады отторгает другого.

Но отбушевал ураган, пролетел. Наступила тишина, апатия и расслабление. Одновременно появилось чувство вины перед другим. За то, что не сдержал себя, сорвался, в первые минуты появления раздражения уже знал, что началось и чем это обычно заканчивается, мог остановить, но не остановил. И только вкрадчивый голос из самых глубин сознания беспокойно пробивается и шепчет:

— Не во всем же я виноват, да, допустил, да, позволил родиться озлоблению. Но начал ведь всё же не я, это она поставила ведро прямо на ходу, (или — это он не вымыл посуду, или — она не сделала уроки, он — двойку получил).

После одной из таких ссор ухожу из дома. Клокочут эмоции, приходят энергичные решения:

— Так дальше нельзя. Нужны решительные шаги или расстаться, или пресечь раз и навсегда подобные ссоры. Если пресекать, как?

Проигрывается множество вариантов. Например, как я не появляюсь сегодня дома. Как исчезаю совсем — нигде нельзя найти меня — и появляюсь только через неделю. Пусть поищет, пусть побегает… Как пишу короткую записку, из которой нельзя разобрать, что я собираюсь делать дальше, но которая вселяет неслыханную тревогу и беспокойство. Я даже придумываю текст, отбираю фразы — покороче и посильнее, мысли возвращаются к ссоре. Вижу, как нелепо отвечал, как попадал мимо цели. А нужно было бы вот как, чтобы раз и навсегда, раз и навсегда… Вспоминаются сцены из романа «Три мушкетера». Как “Миледи“ могла ответить королеве так, что та хваталась за сердце! А Д'Артаньян! Как точно он парировал каждый возглас своих противников, заставляя их приходить в глубокое смущение. У меня так не получилось. А нужно было бы так. Особенно в этом месте ссоры. И уже слышу фразу, неотразимую по силе и точности попадания, вижу ситуацию, наслаждаюсь её развитием…

Так весь вечер, ночь и весь следующий день. И вдруг к концу дня ситуация начала разворачиваться своей неожиданной стороной. Что я делаю, чем занимаюсь? Столько часов подряд с полной выкладкой всех сил, эмоций и рассудка низвожу другого, тщательно, с наслаждением разыгрывая ситуации, в которых целью ставлю растерянность, смущение, боль и унижение другого, а над всем этим — собственную победу, свое превосходство, свою правоту.

Если моими словами вызвано его неудовольствие, значит, мною не услышано то, чего он хотел, чего ждал от меня, значит, сделано без согласования с ним или просто плохо. Вместо того, чтобы в начале ссоры остановиться и остановить другого признанием своей вины, я допустил упрямую настойчивость, противостояние ради превосходства, ради утверждения себя.

В одном озарении подобного рода открывается весь безобразный вид происходящего. Появляется боль за другого и становится собственной болью, снять которую возможно лишь одним способом — сняв боль другого. Залпом возникает и поглощает всё сознание движение немедленно вернуться, извиниться, попросить прощения, наговорить много хороших и добрых слов, рассказать всё, что было после того, как закрылась за мною дверь, во всем признаться, за все просить прощения. Движение это настолько сильное, что забываешь все предыдущие планы мщения. Вместо этих планов идешь обратно и говоришь другому слова, идущие от сердца. Выплескиваешь море тепла, нежности, осознания виновности перед другим. В этом движении раскаяния наступает непередаваемое состояние единства с другим и простоты общения с ним. Всё неприятное и грязное в жизни словно смывается чистой волной. Наступает тишина, счастливая, высветленная доброй радостью.

Или бывает по-другому. В пылу такой же агонии ссоры выбегаю из дома и, не помня себя, бегу по улицам. Очнулся, когда оказался перед дверьми храма. Все перемешалось в душе – горе, возмущение, чувство вины и чувство греха – и над всем этим сильное желание омыться от всей случившейся скверны. Сзади вдруг голос. Батюшка. Называет меня по имени, спрашивает:

— Что случилось?

— Поссорился.

— Ну… надо покаяться.

— Примите меня.

На Исповеди покаяние, смывая все нагромождения себялюбия, возмущения и требований справедливости к себе, потоком хлынуло в словах раскаяния и просьб о прощении, теплыми слезами омыло душу. Светло стало на сердце. Благодарность Богу и батюшке, ясное чувство чистоты в душе и чувство обновления жизни пришло просто и, казалось, теперь навсегда. В таком настроении начинаешь истинно понимать то чувство, которое как огнем, как молнией изнутри осветило ссору иным светом, которое сделало возможным осознание единственно моей виновности во всей ситуации, осознание не рассудком, а сердцем.

Увы, как сдержанность чувств и ложная стыдливость перед другим, так и неумение в покаянии искать примирения с Богом, а затем с супругом или супругой, нередко мешают чистоте и искренности супружеских отношений. Светлое чувство раскаяния не выплескивается наружу, а выстаивается, выдерживается в суетливом метании. Проходит ночь. Утром поднимаешься и ищешь момента, когда бы сказать. Но не получается. Уже и вдох сделал, и первое слово на языке было, но перехватило дух, и сдержался порыв. А может быть не стоит? Вроде бы утро началось мирно. Пройдет время — и всё сотрется, забудется, главное произошло — я внутри себя раскаялся, чувствую себя виноватым. Теперь важно не повторять в будущем ошибок, не давать воли своему самоутверждению. Может быть, на этом всё и закончить, и забыть? Тем более другой уже собрался на работу, махнул рукой и убежал. Ну и ладно! И гора с плеч!

Но если не проговорить свое раскаяние с другим, то пройдет время, ссора повторится в тех же подробностях, в тех же деталях. Станет понятно, что раскаяния не было. Если бы было, то были бы сданы позиции самости, позиции эго, через примирение обрелась бы общая позиция. Было лишь рассудочное осознание раскаяния. Оно не было допущено до сердца, заколебалось, засуетилось в неуверенности, сдержался первый порыв к примирению. Если раскаяние не было выведено в действие признания вины перед другим и затем в покаяние перед Богом, значит, его не было. Вместо этого в уголках души, где хранится тайное, появляется память еще об одном факте нераскрытой, спрятанной вины. Но там, где одна вина, там сознание разрешит и вторую. Ссора повторится и будет повторяться до тех пор, пока человек не переживет всю глубину чувства раскаяния, которое не оставляет ни малейшего следа от движений самоутверждения, этого истинного виновника всякого обострения отношений. Сердечным огнем боли за другого раскаяние выжигает всякое стремление добиться превосходства. Чувство вины и греха обращают к другому и к Богу, ставят на колени, рождают слезы, просьбу, мольбу. В эти минуты нет чувства унижения, не задевается самолюбие и не возникает мыслей о собственном достоинстве. Всего этого нет, потому что нет самоутверждения. Оно сожжено покаянием, искренним раскаянием.

В примирении с Богом, в разрешении от греха, из сокровенных глубин сердца льется нежность, ласка, виноватость, добрая сила, утверждающая другого, устремленная к другому, излучаемая ради другого. В эти минуты возникает переживание бесконечности себя и той любви, той щедрой преданности другому, которая переполняет душу, дает веру и бережность отношения.

Это чувство и есть чувство веры и пробужденной совести. Оно не зависит от мнения окружающих, не ориентируется на авторитеты, не ищет поддержки в других. Оно поднимает человека в единственно верном порыве и навсегда лишает его способности совершать поступки, осужденные ими. Там, где рассудочное "я" начинает искушать человека, подбрасывая его сознанию множество мыслей, оправдывающих безнравственные действия, вера и совесть мучают его, укрепляют перед искушением, останавливают худые намерения.

Читая книги, обращаясь к живым примерам, мы невольно ищем поступки, которые совершаются в согласии с верою и совестью. Ищем, чтобы знать, какие они, поступки, высветленные их светом. В истинном устремлении к чистоте жизни — дел и мыслей — мы открываем для себя качества совестливого и верующего человека и чувствуем, как захватывает иногда дух от высокой чистоты совершаемых такими людьми поступков. Быть честным до такой степени — возможно ли? Быть правдивым до такой степени — возможно ли? Быть преданным не себе, а людям до такой степени — возможно ли?

Возможно. Об этом говорят встречи с людьми. Обычные встречи с обычными людьми, часто на первый взгляд ничем не примечательными. Но, вглядываясь в них, начинаешь с какого-то времени видеть их удивительные качества, тогда приходит вера и в свои силы. Рождается устремление самому стать таким. Начинается работа. Просматривается каждый свой поступок, изучаются свои желания, мысли. Действие теперь не может быть совершено прежде, чем сопоставится в сознании с идеалом поступков.

Серьезным препятствием этой работе становится оправдывающая деятельность прежнего сознания. Оно не желает признавать себя виновным, несовершенным, слабым или малым. Оно старательно не замечает, как и где ведет себя безнравственно. Тогда знания о поведении верующих и совестливых людей однажды рождают яркую картину сопоставления себя несовершенного с идеальным образом. В это мгновение сознания себя, внутреннему взору открывается эгоистическое содержание собственных действий. Оно переживается как раскаяние, как чувство вины перед другим и перед собою одновременно. Это явственное переживание возможного себя другого — чистого, правдивого, преданного людям. Это момент пробуждения веры и совести, момент, когда открывается человеку возможность собственной чистоты.

Глубина раскаяния приходит не сразу. Потребуются месяцы и годы искреннего устремления к чистой Евангельской жизни. Первые слабые порывы раскаяния будут нуждаться в поддержке. Появится необходимость волевым действием унять, остановить уловки рассудка, препятствующие открытому признанию своей вины. Тонкий луч совести, сжигающий самоутверждение и дыхание веры, обращающей к заповедям, будут укрепляться в этой работе над собой и однажды приведут к всплеску глубокого искреннего раскаяния, которое поднимется из глубин души, сметая все построения самоутвержденного сознания и утверждая раз и навсегда сердечную чистоту.

Однажды такой всплеск сметет до основания склонность ко лжи. Правдивость станет свойством человека. В другой раз движение совести утвердит в человеке бескорыстие, в третий — оно уничтожит в нем искушения добиться благополучия в жизни, используя нечестные приемы приобретения…

Чистое сознание не может поступать безнравственно. В нем нет того, что становится причиной безнравственного поведения. Движение к такому состоянию идет через множество проступков, над сознанием которых человек работает сам и призывает других помочь ему.

Если через групповое общение в человеке рождается, как регулятор поступков, чувство стыда, то в устремленности к себе совестливому приходит регулятор больший — чувство совести. Стыд рождается в механизме соотнесения себя с мнением окружающих. Поэтому это чувство сдерживает человека до тех пор, пока поступки, совершаемые им, наблюдаются людьми или могут быть каким-то образом обнаружены ими. Когда же человек остается наедине с собой или попадает в среду людей, совершающих то же, он перестает стыдиться, потому что не перед кем. Регулятором поведения в этом случае может быть только одно – совесть и вера.

Пробужденностъ совести и веры свойственна далеко не каждому. Движение к ней — это и есть восстановление человеческого в человеке, и без специальной устремленности к этой работе такое восстановление невозможно. Падение приходит очень быстро и почти всегда незаметно. Более того, словесная оправданность для себя образа жизни, ведущего к падению, всегда опережает, облегчая путь скольжения вниз. Лишь изредка наступит вдруг острая тоска по чему-то большему, что в жизни растрачено или пропущено. На самом деле, это тоска не по чему-то большему, а тоска, печаль по тому большему, что скрыто в самом человеке, припорошено бытовой суетой и погоней за материальным и общественным благополучием. Это тоска сокровенного в человеке. Оно ищет свободы, открытого стремления к людям и настоящей любви к ним. Оно зовет человека к работе над собой, толкает его на поиск путей восстановления в себе человеческого.

Если чувство стыда сжимает человека, бросает его прочь от людей, рождает стремление спрятаться, не показываться им на глаза, то чувство совести или вины перед другим, поддержанное и усиленное верою, раскрывает его навстречу другому, наполняет бескорыстием и преданностью. Первое утверждает в человеке занятость собой, второе обращает к людям. Первое рождает боль за себя, второе — боль за того, перед кем виноват человек. В первом случае человек сопротивляется чувству вины, во втором — открывается ему навстречу.

— Есть ли совестливые и подлинно верующие люди вокруг нас?

— Нет, — говорит рассудочное "я". Открытая совесть, а тем более искренняя и чистая вера — качества караемые. Они не выдерживают конкуренции. Они слишком скромны, чтобы дарить её обладателю успех в жизни, слишком правдивы, чтобы вести к быстрым результатам, слишком бережны, чтобы добиваться победы над другими. Я не хочу быть таким, поэтому совесть и вера в той их мере, как это требуется, мне не нужны. Я могу о них поговорить, написать статью, книгу, но заниматься ими всерьез, возрождать в себе — извините.

Совесть… Со-весть… Весть от Бога в человеке. Слышу ли я эту весть? Обращаюсь ли за советом к ней?

Поверить в себя, значит поверить однажды в свою сокровенную чистоту, в способность жить, выверяя каждый свой поступок вестью от Бога, откликаясь на Его зов со-вестью и верою, то есть стремлением поступать в согласии с Ним.

Как по-другому можно вступить в диалог с Богом, если отбрасывать его вести? А ведь единственный способ Богу вступить в общение с нами — это Его вести, которые и переживаются нами как моменты совести и дыхание веры. Мы нередко суетимся в этой жизни и с тоской думаем, где же оно, наше сокровенное "я"? Как уловить его? Как прийти к нему?

А оно каждый день присутствует в нас в виде слабых огоньков этих весточек, которые есть малые и первое время очень слабые движения нашей веры и совести.

Прибавим к сказанному страничку из книги о. Петра Серегина «Шесть сотниц».

«Если мы будем любить людей без мысли о Боге, то любовь наша будет похотлива (с уклоном к животной), корыстна (ожидающей взаимности или отплаты), и такая любовь неизбежно окончится разочарованием или даже неприязнью и гневом.

Часто бывает и так, что если человек любит одного человека любовью недостойной, относясь к предмету любви, как к предмету удовольствия, стараясь этот предмет (человека) прикрепить к себе, тогда ненавидит кого-нибудь другого, иногда даже без причины. Так любовь несовершенная легко превращается в нашем сердце в гнев, лишает нас счастья, отравляет жизнь и не допускает к блаженству вечному. Для того, чтобы чувство любви в сердце нашем было наиболее чистым, продолжительным и святым, мы должны освободить сердце наше (усилием воли) от грубых страстных переживаний и гнева.

Будем любить людей нам близких, но не по слепой привязанности, а по Его заповеди «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга» (Ин. 13, 34) чисто, безкорыстно, во имя Его. Для этого от нас потребуется некоторое самоотвержение: с памятью о Нем мы должны прощать недостатки ближним нашим, стремиться послужить им, а не дожидаться, когда они нам служить будут. Сокращать, подавлять свое самолюбие с памятью о том, что мы дети (по вере) нашего Небесного Отца, Который есть вечная, всепрощающая любовь и Источник блаженства вечного. Это маленькое самоотвержение и раскроет сердце наше к познанию Его, и мы увидим Его. А когда наше сердце увидит Его, то испытает такую радость, которую не может дать ничто в мире.

Враг нашего спасения, наш мучитель и тиран знает это. Он, стремясь увлечь нас к вечному мучению и страданию, стремится обезверить нас, затем возбуждает в сердце нашем страстную похоть, затем засевает гнев и вражду, часто беспричинную. Мы не видим (к счастью) демонов, но узнаем их прикосновение к нашему сердцу. Как близость Бога к сердцу нашему приносит нам покой, любовь и радость, так влияние злобного духа тьмы приносит сердцу нашему тревогу, гнев, злобу, томление и печаль, которые при нашем невнимании к себе могут дойти до такой степени, что жизнь будет отравлена и не мила.

В этом и заключается великое богатство и преимущество нашей веры; веруя в Бога, мы себя считаем по благодати детьми Его. А разве дети Такого Отца, Который есть непостижимая и невыразимая любовь, могут ненавидеть друг друга? Разве могут они отвернуться от этого чудного источника любви и блаженства? Нет, чтобы быть нам не только детьми Его по благодати, но и наследниками блаженства вечного. В последней беседе Его Он указал нам этот путь: «Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей. Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей, как и Я соблюл заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви. Сие сказал Я вам, да радость Моя в вас пребудет и радость ваша будет совершенна» (Ин. 15, 9-11). «Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас» (Ин. 16, 22).

Итак, вот этот путь к вечной радости: любить ближних наших (всех) безкорыстно, самоотверженно, во имя Христа Спасителя нашего, возлюбившего всех нас прежде и предавшего Себя за нас.

Не дадим в сердце нашем места врагу блаженства нашего, сеящего неудовольствия и неприязнь. Отвратим сердце наше от смертоносного гнева и злобы, и в сердце нашем водворится мир, любовь, радость. И этой радости никто не отнимет от нас никогда, вечно.

Итак, позаботимся о том, чтобы вера наша не была напрасной, постараемся очистить сердце свое от всякой скверны тела и духа (низких страстей и гнева) и мир (глубокий покой) сохранит сердца наши во Христе Иисусе, вечной нашей Радости.

Начало зависит от воли нашей, а помощь Божия – всегда близка».

СПОСОБ РАБОТЫ

Принять от другого весть о своих худых поступках как подарок, подобно тому, как для того, чтобы увидеть, грязное у нас лицо или нет, мы подходим к зеркалу. А если нет зеркала, мы спрашиваем другого: "Посмотри, у меня на лице что-нибудь есть?"

Как же увидеть худые проявления своего характера? Самому сделать это так же сложно, как без зеркала попытаться определить, где на лице находится чернильное пятно. И насколько это просто — спросить ближнего: "Что во мне худо?"

В своих действиях и эмоциональных переживаниях человек отождествляется то с действиями, то с переживаниями, а чаще с тем и другим. Поступок и сам человек воспринимаются им как одно и то же. Поступки же проистекают из отношения человека к миру и к людям. А отношение складывается из индивидуального восприятия. Способность человека определенным, ему характерным образом воспринимать мир — это и есть особенность его сознания. Нет действия, которое бы шло вне сознания. Поэтому и говорят в народе: каково сознание, таково и действие.

Если человек совершает какой-либо поступок, значит, он для него каким-то образом оправдан, поступок имеет свой (по сознанию человека) смысл. Бессмысленные поступки свойственны разве что идиотам, но даже и у них есть свои смыслы, хотя и более примитивные, чем у нормальных людей. В пределах этой оправданности человек и видит свой поступок.

Чтобы осознать действительное значение поступка, человек должен выйти за пределы своего сознания, восстать над собою в сознание иное, например, Евангельское, церковное. Самовыход за пределы своего сознания — это и есть момент озарения, откровения, разумения себя, когда поступки видятся уже в ином свете, под иным углом зрения. Другой путь выхода за пределы своего сознания есть общение с людьми. Каждый человек — это иное сознание. Поэтому другой и воспринимает мои поступки с иных точек зрения. Практически невозможно, чтобы восприятие человеком самого себя полностью совпадало с тем, как воспринимают его люди или хотя бы один из них.

Увидеть себя глазами других людей, значит, зачастую увидеть свой поступок с позиций другого опыта. Готовность к расширению собственного сознания проявляется, прежде всего, через готовность к встрече с другим человеком, а в себе самом — через способность к самоукорению.

К сожалению, в жизни происходит иначе. Когда другой говорит мне, что я совершаю плохие поступки, это рождает во мне возмущение, потому что таковыми я свои поступки не вижу. Зато в другой ситуации, когда я сам наблюдаю худое другого, у меня не возникает сомнений в том, что я вижу правильно. Но совершенно так же другой, объявляя мне о моей худости, не сомневается в своем восприятии. Сомневаюсь только я.

— Так ли уж верно воспринимает он мой поступок. А вдруг он прав?

Эта мысль — начало проведения в жизнь способа работы, когда свои худые поступки и намерения принимаются от другого как подарок.

С того момента, как человек начинает воспринимать свое худое от других, в нем происходят глубокие перемены. Работа над собой не может выйти на сколь-нибудь серьезный уровень до тех пор, пока человек полагает, что с ней он справится только своими силами. Не справится.

Утвердится в иллюзии, что справляется? Да. Закрепит свое самоутверждение и характерное для него состояние пренебрежения к другим? Да. Но движение в главном — утверждение в себе способности слышать другого и лежащую в основе этого способность к самоукорению он потеряет. Процесс пойдет вспять, если, утверждаясь в себе, он будет накапливать огромные объемы информативного знания, но расширения со-знания, т.е. поступков, согласных с этим знанием, в нем не будет. Будет происходить эгоистическое или горделивое сужение сознания. Требование к другим будет расти пропорционально накопленной информации. В такой же пропорции будет нарастать слепота к собственному поведению, самонадеяние и самоуверенность. Действительное расширение сознания, которое происходит только через самоукорение и опыт общения с другими, опыт помощи другим, через опыт приятия другого, доверия другому, такому человеку не будет знакомо. Возможно, будет опыт самосозерцания, самоуглубления, который выльется в конечном итоге в одно – в еще более уверенное самоутверждение. И только.

Принять свое худое от другого, принять как подарок — это задача потруднее многих других, встречающихся на жизненном пути. Но решение её открывает в человеке глубокие интуитивные способности души и духа и потому стоит тех усилий, которые придется прилагать, приступая к работе над собой.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 22

Хочется расплакаться, но комкаю и сдерживаю свои эмоции. Потому что стыдно плакать, гордость не позволяет.

Вопросы. 1. Ощущение — "я не должна плакать, не имею права плакать" — где концентрируется оно (голова, грудь, руки, ноги, живот)?

Вопрос 2. А желание расплакаться — где оно концентрируется?

Вопрос 3. Место локализации первого и второго одно и то же или это разные места?

Вопрос 4. Не является ли местом локализации первого рассудок, местом локализации второго — сердце?

Вопрос 5. Что ближе к сокровенному "я" — рассудок или сердце?

Вопрос 6. Почему же я даю волю рассудку, но закрепощаю сердце?

Упражнение 23

Муж (или жена) говорит мне, в чем я не прав(а). Говорит сострадая, мягко и спокойно, всем тоном своим призывая меня к работе над собой, а не над ним (над ней). Я понимаю, что другой прав, но глубже в себя не допускаю сознание этой правоты.

Вопрос 1. Слышу ли я, о чем мне говорится?

Вопрос 2. Если слышу, почему же не запоминается то, что говорит другой или держится на поверхности памяти и, того гляди, забудется? Почему я где-то глубоко в себе надеюсь и хочу, чтобы забылось?

Вопрос 3. Что это — неприятие своего худого, высказанного мне другим?

Вопрос 4. Почему я не даю права другому быть моим судьей? Почему я не воспринимаю другого как зеркало моих поступков и не хочу в него вглядеться? Почему я не хочу увидеть себя?

Вопрос 5. Через другого — не хочу, не могу. А через кого могу?

Вопрос 6. Эти "не могу" и "не хочу" — что это?

Вопрос 7. Хочу ли я идти к обретению себя другим?

Вопрос 8. Почему же не допускаю в себя помощь другого? Перестраивающую меня помощь?

Вопрос 9. Почему я устремляюсь к говорящему, чтобы опровергнуть его, переубедить, изменить его представление обо мне, в ответ больно задеть?

Вопрос 10. Если я все это знаю, почему, откуда же состояние легкого самодовольства и тихого злорадства?

Упражнение 24

Вернулся домой после работы. Поужинал. Включил телевизор. Посмотрел передачу. Занялся своим делом. О чем-то спросила жена. Ответил. Что-то рассказал сын. Выслушал, дал ему совет и снова вернулся к делу.

Вопрос 1. Блаженствую в себе. Уравновешен в собственном мире. Отдан своему порядку дел. Сознаю ли свою отстраненность от моих ближних?

Вопрос 2. В заведенном порядке ничего не хочу менять, как бы окружающих это ни раздражало. Пусть будет, что будет. Это движение ощущений, мыслей, настроения — откуда оно?

Вопрос 3. Мысль о близких рождает чувство стеснения, словно заковывают в панцирь, затягивают в сетке обязанностей, лишают свободы. Неуютно в душе. Хочется убежать от них. Свободы в чем они лишают меня? В следовании самому себе?

Вопрос 4. В этом следовании себе какое место занимают другие? Движение идет к ним или мимо них?

Вопрос 5. Каюсь ли я во всем этом?

Вопрос 6. Если каюсь, есть ли плоды покаяния? А ближние чувствуют их? Как это видно?

Глава десятая. ПУТЬ К СОКРОВЕННЫМ ОТНОШЕНИЯМ

Они сидели в гостях, и муж положил свой локоть на плечо жены, как опираются иногда о невысокий забор. Она вздрогнула, но примирилась и продолжала беседовать с друзьями. Он весело помогал ей, подбрасывая в нужный момент реплики. Кисть свободно лежащей на плече руки в небрежном всплеске поднималась и легко падала в тон его слов. Казалось, никто не обращал на это внимания, все были заняты разговором. Только не шел разговор вглубь. Мешала кисть и локоть, покоящийся на плече жены. И еще было чувство неловкости и внутреннего сопротивления атмосфере молчаливого смирения всех, кто наблюдал, внутренне не принимал этого и помалкивал.

Почему же нельзя мужу положить локоть на плечо жены? На этот вопрос невольно возникает сравнение. Можно ли кому-то из друзей прийти в дом, поздороваться с гостями и сесть не на стул, а хозяину на колени? И так сидеть полвечера, чувствуя собственную выделенность этой панибратской приближенностью к хозяину дома, незаметно радуясь собственному превосходству перед всеми?

Локоть на плече как символ власти. Лежит мягко и ласково, как символ нежности. Плечо не отстраняется — символ покорности. Ответная нежность струится через плечо к мужу — символ верности. Интимное общение друг с другом, как символ глубины отношений.

Но именно этот, последний символ, больше всего оскорбляет присутствующих. Разве не различаются формы проявления нежности друг к другу в те минуты, когда мы остаемся наедине и когда находимся в кругу друзей? Разве в последнем случае мы не отдаем всю глубину внимания именно друзьям? И разве не остаемся мы при этом едины, сохраняя это единство во взаимоподдержке разговора, взаимопомощи в общении, но не в интимном замыкании друг на друге через ласку, поцелуи или через плечо и локоть. С другой стороны, каждый из друзей претендует на глубину общения с супругами, но её нет. Потому что двое глубоко заняты самими собой, а с остальными лишь поверхностно ведут светскую беседу. Два других символа — власти и покорности — оскорбляют прежде всего самих супругов. И только чувство нежности и верности заставляет прощать им оскорбление и молча мириться с происходящим.

Культура супружеского общения. Она заключается не в соблюдении правил поведения и не в исполнении норм, принятых окружающими. Источник её — в той глубине внимания к другому, которая выбирает и адекватную ситуации форму общения, и единственно правильное его содержание. А глубина внимания к другому — сокровенная глубина. При этом, такая глубина имеет нравственную и духовную основу, а вовсе не чувственное услаждение друг другом и собою.

В разговоре с друзьями единство супругов заключается в том, что каждый слышит другого, чутко улавливает ход его мыслей, настроение и атмосферу, которые создает другой. Здесь духовность не подменяется чувственностью. Здесь нет купания в наслаждениях физической близостью, интимностью отношений. Здесь нет раболепия, которое иногда принимают за благополучие семейных отношений.

Если жена соглашается поддерживать страстное движение к ней со стороны мужа, в угоду его влечениям отдает себя во власть чувственности, она опускается сама и опускает своего супруга. Последний, нежно и ласково подчиняя её своей воле, по глубокой сути своей остается властителем, живущим лишь своими прихотями, своими ощущениями и своими представлениями о супружеских отношениях. Вместо обретения человеческого он теряет человеческое.

Что же ищет такой человек в женщине? Откуда в нем нежность и ласка? Почему он тянет её к себе?

Не потому ли, что наслаждение является для него острой чувственной целью. Нежность к ней есть одновременно для него и собственная услада. Объятия и поцелуи растворяют его в чувственном томлении, физическое сближение дает острые переживания удовольствия.

Чувственная страстность всегда эгоистична. При внешней обращенности к другому, бережности и любви, она на самом деле поглощена своими ощущениями. Другой для неё лишь средство, условие для достижения острых впечатлений. Чувство любви подменяется здесь страстным влечением, которое порой не очень разбирается в способах удовлетворения своих желаний.

В погоне за сильными ощущениями такая личность готова переходить от одного человека к другому, постепенно становясь не очень придирчивой к внешности и свойствам другого. Если дело только в удовольствиях, их можно получать разными способами. Рождаются извращения. Но и первое, и второе имеют под собой один источник — страстную отданность наслаждению.

В таких случаях, думая о другом, человек испытывает волны движения не в сердце, а в плоти. Позволяя этим волнам захлестывать его, он приходит в возбуждение, которое поглощает все его сознание, весь мир сужая к одной цели — сексуального удовлетворения.

Где же здесь любовь к другому? Где щедрое стремление утвердить другого, возвысить над собой и над миром, напоить своим вдохновением, своей нежностью и лаской? Где здесь желание всего себя отдать, пожертвовать ради красоты, ради чистоты другого?

Рядом с низким влечением не уживается высотность полета. Влечение обладает слишком большой плотностью и потому уверено и сильно тянет вниз. На мгновение допущенное, оно цепко хватает человека и ведет его своим руслом, противостояние ему становится невозможным.

Страстное влечение периодично. При удовлетворении его оно иссякает, сходит до нуля. Необходимо время — день, два или больше, чтобы оно вновь накопилось. С такой же периодичностью в иных семьях появляется и исчезает нежность друг к другу.

Дневное накопление влечения происходит по-разному. Горечь обид друг на друга, досада, раздражение, множество недовольств и взаимных претензий — всё это смешивается в конечном счете в страстном влечении и определяет настроение, характер и силу ночной игры. От холодной пустоты и отвращения до гневной ярости и истязания — весь перепад эмоциональных переживаний может сменяться в череде таких встреч. Не будет меняться только одно — отданность себе. Внутренняя эмоциональная отданность своему настроению, в котором как в фокусе, концентрируется всё накопленное за день отношение к другому.

Вместе с удовлетворением страстного влечения приходит прощение. В эти минуты супруги примиряются друг с другом, успокаиваются и, уже ничего не требуя, ни на что не притязая, спокойно засыпают.

Утро следующего дня проходит в согласии, но уже к вечеру может возникнуть первое неудовольствие. С этого момента цикл накопления страстных и разноречивых отношений, а равно и страстного влечения начинает свой новый оборот. Может показаться странным, но то, что днем происходит в ссорах и взаимных претензиях, имеет прямое отношение к блудному влечению. Причина этого в едином источнике — в страстности, дневная игра страстей — это и есть накопление влечения. В интимной встрече оно получает полную разрядку. Всё здесь напрягается, всё обостряется до последних пределов. Если эту напряженность не снять, уже утром она станет причиной разрушительных взрывов, опустошающих скандалов, которые в едином взмахе выплеснут все добрые накопления.

Отсюда столь острая потребность в самой ночной встрече и неутолимая жажда удовлетворения — снятия напряжения. Если по той или иной причине встреча не происходит, напряжение между супругами обостряется. Ссоры в это время особенно жестоки и примирения достигают редко.

По завершении встречи силы оставляют супругов, бездеятельность, внутренняя томность движений, мыслей, настроения сохраняется довольно долго. Отношения становятся ровными и плавными. В них нет игры, жизни. Лишь спокойная ровность в отношении друг ко другу.

Каждая встреча, обнажая страсть, становится тайной причиной возникающих затем дневных ссор и недовольств друг другом. Через них в дальнейшем происходит разжигание страстного влечения друг ко другу. В этой взаимной обусловленности, в этой связи дня и ночи лежит страшная загадка устойчивости низких страстей, неодолимости барьера раздражения и непреодолимого потолка, существующего в движении к чистоте. В то же время, через этот механизм накопления и снятия страстей в супругах поддерживается и закрепляется отношение друг ко другу как к собственности. Его первое проявление — чувство ревности — стремление к нераздельному обладанию другим как собственностью. Почему же ругающиеся друг с другом супруги одновременно ревнивы? Казалось бы, отторжение, которое они испытывают во время ссоры, должно привести к равнодушию отношений. Однако, сами ссоры нередко возникают на почве ревности, а ссоры, вызванные бытовыми разногласиями, неожиданно перекидываются на ревнивые упреки друг другу, т.е. усиливают, обостряют жажду обладания.

Увы, в этом странном поведении нет никакого нарушения жизненных законов. Потому что все ссоры, возникающие в результате самоутверждения и чувства собственности другого, как и ревнивое стремление обладать друг другом, проистекают всё из того же — из движения и развития страсти. Более того, сама ревность есть чувственное самоутверждение, в котором охраняется действие механизма накопления и снятия страстей. Потерять эти эмоциональные подъемы и спады для многих супругов, значит, лишиться ощущения "полноты жизни".

Влечение друг к другу является причиной и источником страстной любви. Такая любовь всегда эгоистична. Её характерная особенность — требование ответности и постоянный поиск приёмов и способов достижения ответной любви со стороны другого. Такая любовь коварна, в неудовлетворенности жестока, в поступках слепа и безнравственна.

Есть лишь одна сила, которая способна опрокинуть поток страстного влечения. Эта сила — любовь истинная. В ней остаются и поцелуи, и ласка, и объятия, и физическое сближение. Всё это в ней тоже есть. Но вместе с этим есть и другое. Утверждение, истинное и чистое возвышение другого. Возвышения в нем богодарованного образа Божьего.

Возвышать, высветлить образ близкого человека, устремляться не к отрицательному в нем, а ко всему чистому, что несет он в себе, радоваться этой чистоте настолько, что забывать о плохом в его поступках — это свойство любви.

Если самоутверждение купается в собственных страстных переживаниях, то в любви человек всем существом своим идет навстречу к другому. Идет со своей радостью, обращенной к светлому в любимом, с заботой, воспринимающей всё худое в нем как его трудности, с которыми необходимо помочь ему справиться.

В любви главный огонь горит в сердце. Отсюда идут потоки тепла, нежности, вдохновения. Движения плоти не слышны. Не потому, что их нет, а потому, что они становятся физиологической частью потока сердечного и устремляются не в себя, не движение страсти, обостряющее чувство желания, а за пределы себя — к другому. Этот поток сердца уходит к любимому, чтобы возвысить его. И поэтому в поцелуе, ласке, в объятиях и физическом сближении нет страстной томности, замкнутой на себе. Через каждое из этих движений струится светлая устремленность к беспредельному в другом.

При всей внешней схожести в поступках и внешних движениях, страсть и любовь отличаются в своем содержании. Если первая вся сконцентрирована в чувственном услаждении себя, вторая полностью поглощена светлой радостью открытия другого. Первая — в движении потребления, вторая — в движении самоотдачи и жертвы. Первая — достигнув насыщения страсти, удовлетворенно иссякает и уже не нуждается в другом, вторая — в высшей точке единения наполняется вдохновением, придает полетность в общении, силу и уверенность в делах и жизнеутверждающий пафос в жизни. Здесь нет остановок, нет замкнутых и однообразно повторяющихся циклов. Здесь есть открытое расположение, устремленное к сокровенным глубинам друг друга. В страсти вся жизнь дня и недели обращена к ней же и в ней ищет необходимейшего удовлетворения. В любви вся жизнь дня и недели становится радостью единения друг с другом.

В любви каждая минута совместной жизни наполняет супругов. Это полнота понимания друг друга, полнота заботы, бережности, полнота доверия друг другу, это беспредельная преданность и обращенность к другому, как к свету, это щедрость и бескорыстие помощи, это движение в со-трудничестве, со-страдании и со-радости…

Но в такой любви всё меньшее место занимает физическое сближение, потому что не оно питает это высокое чувство. Общение становится по-настоящему духовным, потому что в каждую минуту исполняется его единственная цель — любить Бога и потому любить друг друга, равно и наоборот, любить друг друга, потому что любим Бога.

Всё, что делается в доме, делается ради другого, ради его спасения, ради его совершения в Боге. Этим движением — ради него — наполняются мысли, чувства, поступки.

Здесь нет слепого подчинения другому, нет потакания его натуре и поэтому нет рабских отношений. Здесь каждый из супругов собственной вдохновленностью зовет другого прочь от привязанностей, принижающих чувства, он ведет его в сокровенные сферы верующего сердца, где общение обращается к сути человека, к скрытым в нем богодарованным богатствам души, к непроявленным возможностям веры и к тонким способностям сердечной интуиции.

Сокровенная сфера веры — это сфера постижения смыслов земной, но обращенной к Небу, человеческой жизни. Она открывается через накопление опыта проживания многих бытовых ситуаций, самых простых и самых обыденных, опыта, где ищется присутствие Духа Божия, где обретаются добродетели смирения и терпения, где укрепляется вера в ее способности слышать волю Божию, совершающуюся в Его Промыслах, и где научаются супруги во всем порядке своей жизни церковному послушанию и мудрости. В этом движении жизни нет однообразия, нет скуки, нет уныния и тоски. Есть лишь одно – постижение Христа в Его малой Церкви, которой и является семья, через все трудности, все невзгоды семейной жизни, равно через поиск приложения себя в обществе, через общений с разными людьми, через богоугодное служение им, самоотречение, самоотдачу.

Путь постижения Христа — путь любви. У каждого он разный. Но не в философствовании, не в рассудочном построении различных богословских теорий и предположений, не в ночных обсуждениях или жарких спорах лежит он. Путь этот в церковном единении и помощи друг другу, в совместном действии, прежде всего в семье, в жизни веры, попечении о спасении друг друга, в постижении Евангельских смыслов, житейских обстоятельств и через это обретение нравственных и духовных между собой отношений.

Добавим к сказанному страничку книги отца Петра «Шесть сотниц».

«По-видимому, психология пола сопровождает человека до могилы, только по мере увядания тела изменяется. У престарелых недуховных, — остается в сердце, на его рефлекторных эмоциях. А у людей с зачатками духовной жизни – утончается из плотского, грубого влечения и преобразуется в дружбу. Таким образом, человек имеет необходимость бегать от похоти плоти до самого последнего вздоха. Тем более, если сюда отнести родственные и дружеские мирские связи.

Какой же признак страстного отношения к человеку? Если человек является предметом нашего удовольствия или неудовольствия вне мысли о Боге. Если человек нам нравится или не нравится за телесные или даже душевные качества, как объект нашего чувства, а не образ и подобие Божие. Мы можем иметь расположение к человеку лишь потому, что видим образ и подобие Божие, и отвращаться от противления Богу, в нем проявляющегося.

Поэтому мы должны радоваться только просветлению образа Божия в человеке и печалиться его омрачению. Ибо перед Богом каждый из людей может быть оправдан и очищен. А мы должны, как во всех творениях Божиих, так и в человеке, искать славу Божию и радоваться только тому, что видим и находим ее, а печалиться, если она сокрывается от нас.

Какая же жизнь без Бога? Не надо замыкаться в своем «я», чтобы не отделиться от Бога. А замыкаемся мы и тогда, когда бываем своенравны в наших удовольствиях и неудовольствиях.

"Да будет Бог всяческая во всех" (1 Кор, 15,28). Лишь бы мы это уразумели и видели. Без Бога нет жизни.

Еще о бесстрастии. Психика пола закладывается с первой клеткой нового существа. Разве можно ожидать, а тем более требовать, бесстрастия от простых, недуховных людей? Истинное (а только оно действительное) бесстрастие есть благодатный дар за подвиг воздержания и молитвы.

Пост и чистота телесная – при молитве (для души) и рукоделие (для тела).

Без поста и молитвы невозможно спасение. А если мы не можем требовать бесстрастного состояния наших ближних, то естественно и необходимо быть взаимоснисходительными к их многоразличным согрешениям, рождающимся из тройственной похоти – похоти плоти, похоти очес и гордости житейской».

СПОСОБ РАБОТЫ

Прежде, чем что-либо делать, обо всем спросить совет у другого. Своеволие, пожалуй, центральное свойство самоутверждения, но если самоутверждение в семье искореняется, значит, не должно быть места в ней и своеволию. Тем более, что оно является причиной малых и больших конфликтов.

— Если я переставлю цветы? Можно?

— Не надо. Переставь.

В другом случае цветы были переставлены молча. Когда она пришла, разразился скандал, потому что она никак не ожидала увидеть любимые цветы на новом месте. Конечно, можно было сдержаться от бурной реакции, попытаться понять, почему цветы переставлены, спросить или, в конечном счете, спокойно вернуть их на прежнее место. Но этого не произошло. И теперь на фоне раздражения и гнева совершенно бессмысленно объяснять и требовать от неё разумного поведения.

Если предполагается такая реакция, зачем же вызывать её? И мы вновь приходим к бережности. Это она — бережность к другому — требует во всех делах совета друг с другом. Она, упреждая, не допускает ситуаций срыва, она диктует семь раз спросить, прежде, чем один раз сделать.

Не попадет ли тот, кто будет следовать данному способу работы над собой, в зависимость от другого? Не попадет. Потому что каждый способ при действительном следовании ему создает ситуации, в которых человек идет к обретению мудрости. И любые потери на этом пути окупаются сторицею, с избытком.

Не потерь нужно бояться, а отчуждения. Один из способов борьбы с последним — спросить совета у другого. Через это приходит смиренномудрие.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ САМОНАБЛЮДЕНИЯ

Упражнение 25

Другой высказал мысль — открытие, которое мне известно уже давно и даже однажды я пытался(лась) об этом говорить, но другой не услышал. А теперь это говорится им как о своем собственном открытии. Ощущение, что вот он — момент, в котором я был(а) прав(а), гордость за себя — первооткрывателя и немедленная горечь — то, что должно было еще раз утвердить меня в глазах другого и так блестяще показать мое превосходство над ним, теперь высказано другим как его открытие и, получается, отнято у меня.

Вопрос 1. Чувство ущемленности и обиды за себя — всё это откуда?

Вопрос 2. Почему я перебиваю другого, хочу продолжить дальше сам(а), непременно показать, что всё это мне уже известно, более того, известно глубже, талантливее, чем ему — другому? Почему я рвусь в бой?

Вопрос 3. Слышу ли я, что другой говорит? Почему на уме отчетливое: "Я давно все это понял. Это именно то, что я говорил уже!"? Сознаю ли я, что в эту минуту не улавливаю смысла слов, которые говорит другой, что весь увлечен гордостью и горечью за свое открытие?

Вопрос 4. Я не доверяю другому, что он может сделать такое же открытие или я не хочу, чтобы он сделал его? А если доверяю, почему меня не интересует его подход, его решение, его форма открытия?

Вопрос 5. Почему во мне сожаление, что мое открытие он считает своим? Почему я не радуюсь, что он тоже сумел это понять? Неужели обретение другим мудрости меня огорчает?

Вопрос 6. Почему я не в заботе о другом, а в заботе о собственном положении в его глазах?

Вопрос 7. По поводу всего этого готов ли я услышать совет своего духовника? Давно ли я был у него?

Глава одиннадцатая. ЧУВСТВО ДОЛГА

Понятие о долге знакомо каждому с детства. Потому что со всех сторон то и дело слышим: "Ты должен это, ты должен то". Когда однажды студента первого курса одного из московских вузов спросили:

— Что такое долг? — он так и ответил:

— Это всё то, что я должен сделать.

— А как ты определяешь, что ты должен, а что нет?

И студент задумался.

Действительно, долг — что это?

Каждый день кто-нибудь из супругов предъявляет другому то или иное требование, аргументируя простым доводом: "Ты должен это сделать". Но кто определил, что должно делать именно это, а не другое?

В этом вопросе неожиданно обнаруживается, что для каждого из нас в бытовых ситуациях представления о должном могут очень сильно отличаться одно от другого. Более того, оказывается, в этих ситуациях мы видим отчетливо, прежде всего, то, что другой должен делать, а не то, что должны сделать мы сами.

Студентам вечернего отделения, людям уже солидным и имеющим свои семьи, задавался устно один и тот же вопрос:

— Как вы считаете, что в семье должны делать вы? Не другой, а вы?

И большинство из опрошенных не смогли дать уверенного ответа, люди терялись.

В то же время, в домашней обстановке то и дело слышится это слово, эта интонация, этот смысл, обращенный к другому — "Ты должен!" Так в жизни происходит смешение двух понятий — долг и долженствование. Последнее знакомо каждому. Оно часто встречается в повседневном обиходе, потому что именно через него проявляются и им, как законом, закрепляются многочисленные требования к другому.

— Мне хочется, чтобы к моему приходу с работы ужин был готов, почему ты никогда не успеваешь? Ты должна!

В этом «должна» возникает перевертыш. Долг — явление нравственное и обладает общечеловеческим смыслом. Здесь же я свою прихоть, свое желание облекаю в ранг общечеловеческого закона и поворачиваю ситуацию так, что будто бы уже не я требую, а закон требует от жены быть прислугой мне в вечернее время. Но где, в каком кодексе записано последнее, в каких явлениях, имеющих значение нравственных законов, проявляется такое бесчеловечное требование?

Нигде. Нет такого в природе человеческой. Это уловка эгоистического сознания, которая, к сожалению, самим человеком часто и не замечается. Это я искренне уверен, что она должна так поступать! А как же, все жёны, во все века так поступали!

Но история человечества как большой семьи — это движение от самоутверждения в семье к отношениям сердечным. Это всё большее проявление нравственных законов в отношениях. Поэтому апелляция к истории — тоже уловка. История всем ходом своего развития утверждает очень разное. И то, что было нормой в прошлом веке, может не являться таковой сегодня.

Откуда же идет отчетливая подмена высокого понятия столь примитивным? Можно ответить кратко — из самоутверждения.

Стремление удовлетворить свои потребности, видеть реализованными свои представления рождает работу рассудка, в которой возникает множество оправданий собственному поведению. Если апелляция к высокому всеми принимается, тогда нет более простого решения, как своё низкое подать под вывеской высокого.

— Ты должна, потому что жена!

— Ты должен, потому что муж!

А ведь на самом деле чувство долга — это внутреннее чувство. Если оно есть во мне, мне не нужно никаких указаний со стороны. Более того, я не смогу быть спокоен, если не сделаю так, как оно мне подсказывает. Я иду в магазин, мою полы, бросаю свои дела и занимаюсь с детьми, помогаю стирать, готовлю, навожу порядок в доме, ремонтирую, потому что чувствую необходимость и внутреннюю потребность в этих действиях. Нет, я далеко не всегда получаю в них удовольствие, даже чаще — сильно устаю. Но эта усталость скоро проходит, потому что снимается глубоким чувством исполненного долга. В самой работе, в самих этих действиях не возникает ни капли жалости к себе и поэтому нет раздражения на других, нет мыслей, что я выполняю чью-то работу, нет досады на других, что они не делают этого, не берут часть работы на себя. Потому что изначально эта работа принимается мною как моя работа.

Моя обязанность? Нет. Чувство долга и обязанность — это разное. Взять на себя обязательства, т.е. согласиться поделить с другим домашние заботы и выполнять их, будучи верным своему слову — это обязанность. Она приходит извне, например, из договоренности с другим. Тогда её основой становится моя преданность своему слову. Или из представлений окружающих, из тех норм, которые сложились в группе, в обществе, из традиций и обычаев народа. Тогда её основой становится мнение окружающих, боязнь потерять себя в глазах других невыполнением принятых как норма обязанностей мужа или жены. При исполнении обязанностей отношение к другому по своему характеру нейтрально. Предел качества — добросовестное исполнение предписания. Поэтому здесь есть элемент формальности, но нет отношения к человеку. Обязанность исполняется, но не дарится ему.

Совсем же иное — чувство долга. Оно изначально направлено к другому. Его основание — бескорыстие и помощь. При исполнении долга мы каждую минуту помним о том, кому и для кого мы выполняем ту или иную работу. Без человека, ради которого она выполняется, эта работа теряет смысл.

Спросите мать, ухаживающую за ребенком, почему так тщательно и так качественно она это делает? Почему столько самоотдачи, столько жертвы в каждом её действии? И мать удивится вопросу: "А разве может быть иначе?"

Высокое чувство материнства рождает столь же высокое чувство долга, щедрую и бесконечную преданность другому. Иначе быть не может.

Подвиг. Он рождается чувством долга, чувством преданности человеку. Если бы на войне люди спасали только себя, они не смогли бы совершить что-либо героическое. Эгоизм имеет ограниченные силы, терпение и выдержку. И только преданность людям таких границ не знает.

Пока мы думаем о себе, мы медлим, сомневаемся в своих возможностях, прикидываем, выгадываем, сравниваем ценность своей жизни с ценностью жизни других и… бездействуем. Мы не бросимся в темный переулок на крик о помощи, не найдем в себе решимости войти в огонь, чтобы спасти человека, кинуться в воду, чтобы вытащить тонущего.

В буднях жизни мы не сможем постоять за друга, спасуем перед наглецом, пристающим к любимой женщине или девушке, смалодушничаем и промолчим при встрече с клеветой на близкого нам человека, засуетимся и останемся в стороне, когда начнут нечестную кампанию против нашего товарища по работе.

В семье у нас будут обязанности, которые раздражают, будут дела, которые отнимают "драгоценное" время, рождают досаду, острое желание свалить их на плечи другого и внутреннюю претензию к другому — почему он не сделает этого сам?

— Принимаю огонь на себя! — Только в состоянии подвига может родиться такая фраза. И в буднях чувство долга объявляет то же: "Принимаю дела на себя!" Может быть, поэтому следование подобному девизу в повседневной жизни люди тоже называют подвигом. Основание у них одно.

В наше время вряд ли найдется человек, который не решал бы для себя вопрос — как поступать, если возникнет необходимость в защите Отечества. Идти или не идти на фронт? В первых рядах или когда призовут? Сколько тревожных и суетных минут переживает самоутверждение, пока решает эти проблемы.

Раствориться среди десятков, сотен смертей, исчезнуть, не оставив следа потомкам, стать маленькой силой, которая поможет захватить или удержать безымянную высоту и только… С этим утверждающее себя сознание примириться не может. Столько лет оно готовилось к тому, чтобы состояться в мире, чтобы выйти вровень с десятками знаменитых людей. С началом войны всё это оборачивается немедленным крахом.

Сознание сопротивляется войне не потому, что видит за этим гибель тысяч людей, а потому, что рушатся собственные планы, надежды и ожидания. Что будет с людьми, которых нужно защитить? Этот вопрос просто не рождается. Это уже область совести, а самоутверждение боится её касаться.

И только пробужденное чувство долга над таким вопросом не размышляет. В этом нет необходимости. Движением сердца человек охватывает сразу все бедствия, которые несет за собой война. Гибель людей и среди них гибель близких — это очень сильный аргумент, который рождает решение. Боль за других бросает человека в действие, снимающее причины этой боли. Так всегда — и на войне, и в мирное время.

Врач оставляет дома гостей и идет по вызову к больному, учитель идет к детям, не обращая внимания на высокую температуру. Шофер останавливает машину, чтобы подвезти старого человека или мать с ребенком. Слесарь задерживается на работе, чтобы ликвидировать аварию.

Бескорыстие и самоотдача. Когда в человеке есть эти два свойства, ему не нужно говорить о качестве работы — будет сделано по высшему потолку возможностей, не нужно просить, объяснять — пойдет по первому зову, не нужно предлагать наград — не это им движет.

Преданность людям — основа долга. Она пронизывает все поступки человека, наполняет любовью, нежностью, добротой все его действия, через конкретный труд она устремляет его к тем людям, для которых и ради которых он трудится, каждое движение оно наполняет смыслом, рождающим качество. Труд становится состоянием души, состоянием светлым и чистым, состоянием, которое одним своим присутствием приносит удовлетворение от любой выполняемой работы для людей. А усталость… Она снимается той радостью, которую испытывают люди, получая результаты этого труда.

Если человек занят утверждением себя в жизни, его удел — потребление. Он создает себе удел во всем. Он окружает себя вещами, которые дают ему удобство или поднимают его в глазах других. Он формирует вокруг себя группы общения, в которых находит признание и моральную удовлетворенность. Он внедряет в семье такие отношения, которые не мешают ему удовлетворять свои желания и интересы и быть одновременно окруженным необходимой ему заботой. Он везде и всюду берет, отдавая изредка, и то в обмен на ответную любовь, на ответную заботу, на ответное внимание. И если "положенного" не получает, начинает раздражаться и скандалить. Это потребление открытое, явное. Другая форма — скрытая — это потребление человеческих качеств — умственных, музыкальных, художественных, спортивных. Человек бросается в кружки и секции: скорочтение, каратэ, обучения языкам… Всё ради одного — ради увеличения числа собственных достоинств.

Прекрасно, когда в человеке развиваются его многогранные способности. Но каждый раз, когда это происходит ради умножения собственного успеха в обществе, в группе, в семье, это изначально превращается в свою противоположность.

Не существует красивой формы эгоизма. В любом обличье эгоизм бесчеловечен по сути и этого нельзя, невозможно спрятать. Тем более в семье, где главный контролирующий механизм зависимости от людей — стыд — снимается, заглушая голос совести. Эгоизм разворачивается здесь в своем истинном виде.

Так невольно эгоист утверждает вокруг себя односторонность движения. Здесь нет встречности, нет взаимообмена, через который только и достигается гармония в семье. Чувство этой гармонии есть чувство долга. Потребляя, непременно отдаю — и не могу иначе.

Односторонность движения разрушительна. Высшие способности человека — бережность, доверие, бескорыстие — под тяжестью потребления гаснут и теряются. Все остальные способности — творческие, умственные, музыкальные, художественные — оттеняются мрачными красками и из года в год в незаметных для человека трансформациях ведут к равнодушию, рационализму и отчужденности в отношениях с близкими, друзьями, товарищами. Появляется красота — холодная, труд — бездушный, общение — расчетливое.

Вернуть в себе человеческое, пробудить высшие способности возможно единственным образом — развернуться к тем, кто рядом. Тогда семья становится самым тонким и самым действенным инструментом в этом движении.

Любовь к другому всегда конкретна, потому что обращена к нему через заботу — через труд. Может быть, поэтому в доме, где царит атмосфера любви и преданности другому, вся обстановка, все стены и пол дышат этим. Уют не ради уюта, чистота не ради чистоты — всё ради тех, для кого создаются и уют, и чистота. Это "ради" и наполняет дом душой, оживляя его. Холодный блеск, холодная чистота и порядок мертвы и чопорны. Но порядок, напоенный любовью, несет в себе тепло человеческого прикосновения. В этом секрет тех домов и квартир, в которых нам приятно бывает гостить, просто быть, сидеть в их обстановке, не отдавая себе отчета, почему и чем приносят они душе покой и мир.

Может быть, это покажется странным, но именно чувство долга есть одно из высоких проявлений любви к другому. Не страстной устремленности за наслаждениями, которые человек получает через другого, а верности и самоотдачи ему.

Бескорыстие и щедрость рождают скромность, простоту. Может быть, поэтому люди, несущие в себе этот дар, неприметны в доме как труженики. Их замечаешь лишь в те минуты, когда обнаруживаешь какое-то необходимое дело уже сделанным, а порядок наведенным. Удивление и благодарность просыпаются в сердце каждый раз. А однажды приходит движение ответной заботы, ответного действия. Оно рождается не как обязанность, но как благодарность — долг — и потому наполнено любовью к другому.

Так через трудовое действие любящие пробуждают в нас светлые порывы, выполняя этим работу в сотни раз более тонкую, чем громкие, стенающие требования и скандалы о взаимности заботы. Они не ждут благодарности, не ищут встречных дел. В этом главное свойство чувства долга. "Беру на себя. Идите отдыхать". И нет более высокой меры ответственности, чем та, что рождается в сердцах таких людей.

Человеческая жизнь — это путь исполнения долга. В детстве — долга перед каждым, с кем возникают отношения доверия. Этот вид долга остается на всю жизнь как микроячейка, как свернутая форма всех других его видов. В дальнейшем это чувство долга усиливается и углубляется с опытным познанием цены хлеба. Тогда чувство долга приобретает свое действительное содержание — отклик на бескорыстное служение со стороны кого-либо из людей. Прежде всего со стороны родителей или со стороны того, кто в минуту особой опасности спас человеку жизнь. С обретением самостоятельности человек вступает в период исполнения долга сыновнего, затем супружеского, родительского и гражданского.

Можно ли говорить о щедрости, если я и того, что взял, не отдал? А ведь если внимательно присмотреться к себе, окажется, что случаев потребленного и не отданного не единицы – десятки. До поры, до времени это не сознается. Самоутверждение ведет по жизни, толкая всё лакомое в ней урвать для себя. Но однажды приходит пронзительное сознание себя потребителем. Тогда исчезают сомнения — оставлять работу или не оставлять, ехать к матери или отцу или не ехать, быть с ними или быть далеко от них. Чувство сыновнего долга рождает одно движение — ехать и оставаться с ними до тех пор, пока не пройдет болезнь, пока они не успокоятся, не насладятся общением с сыном или с дочерью. Детская влюбленность в своих родителей, при которой не замечались в них отрицательные качества, заменяется заботливой терпимостью, когда мы видим и прощаем отцу и матери все негативные их проявления. За долгие годы детства и отрочества мы доставляли им во много крат больше трудных минут, чем доставляют они нам теперь. Помним ли мы каждое мгновение об этом? Разве не чувство благодарности становится центральным движением, которое помогает смягчать любые разногласия с отцом или матерью и решать миром каждое обострение отношений.

Лишь себялюбие и самоутверждение обладают короткой памятью, это позволяет им брать, забывая о предыдущих долгах, позволяет сделать искренне удивленные глаза на всякое напоминание об этом. Они действительно не помнят, на самом деле не осознают и вполне серьезно не понимают, почему всё сделанное родителями должно теперь ложиться на его плечи как сыновний долг.

— Разве мать и отец выполняли не свой родительский долг, воспитывая меня? Почему я им что-то должен? Напротив, были моменты, когда они обделяли мое детство. Это они не сумели разглядеть во мне скрытых возможностей и их часть потеряна теперь безвозвратно. Это они пытались перестроить и перекроить меня на свой лад и до сих пор порываются это делать, убивая во мне чистоту отношения к ним! Кто же, если не они виноваты в том, что эта чистота потеряна?

Эти и множество других доводов способен привести человек, чтобы оправдать черствость, равнодушие, нелюбовь и озлобление к своим родителям. Так удобно, так проще, но в этой непробужденности чувства сыновнего долга закрепляется непробужденность долга вообще. Там, где нет одного, не может быть и другого.

С рождением ребенка на короткое время сама природа будит в женщине чувство материнского долга, но пройдет год-два и самоутвержденное сознание нередко вновь закрывает этот чистый порыв. С этого времени всё чаще и больше мать начнет претворять в ребенке свои идеалы, свои представления. Она забудет, как в первые месяцы напряженно прислушивалась к нему, чтобы его понять, что нужно ему, как все свои действия выверяла по его потребностям, по его стремлениям, как вместе с ним в чутком внимании друг к другу шли они к новым интересам и запросам. Всё это закроется в памяти. Теперь будет торжествовать требование — чтобы ребенок к ней прислушивался, ее пытался понять, чтобы все действия свои выверял по ее желаниям и стремлениям, чтобы за ней, а не вместе с нею шел и развивался.

А ведь чувство родительского долга — это тонкое внимание к ребенку с единственной целью — понять его, чтобы помочь ему состояться. Тогда вся родительская забота о сыне или дочери становится помощью. Чтобы услышал ребенок свою индивидуальность и утвердился в ней, чтобы сохранилась в нем человеческая обращенность к людям, чтобы не потерялась в долгих ссорах с родителями сердечная чуткость, не растратилась в переживаниях запретов душевная щедрость и не ожесточилось сердце к Богу и Церкви в настойчивых требованиях родителей идти в храм и к Причастию.

Каждый ребенок несет в себе в свернутой форме все высшие человеческие свойства. Проявятся ли они в нем, будут ли доминировать, определять его поведение, зависит от родителей.

Там, где не ладятся отношения с ребенком, не могут ладиться отношения и супругов между собой. И наоборот, отсутствие чувства супружеского долга оборачивается отсутствием чувства долга родительского.

Обращенность к себе, занятость своими интересами и насаждение своих взглядов в семье одинаково нечутко проявляется в общении с ребенком и в общении с супругом или супругой.

Возникающее разногласие ведет к ссоре, если оба супруга продолжают стоять на своем, противодействие другого только укрепляет раздражение, усиливает настроение натиска и желание добиться своего. Взаимность таких переживаний разжигает огонь ссоры, уничтожая все чистые порывы и светлые впечатления друг о друге. Каждое, даже малейшее, противоборство становится разрушительным для семьи.

Боль за другого, которая открывается с пробуждением чувства супружеского долга, дает источник душевной щедрости, позволяющей останавливать в себе движение самоутверждения. Чтобы не вызывать падения другого, нужно не падать самому. Следуя этому правилу, супруги стремятся уйти от малейшего напряжения отношений через отречение от себя и утверждение другого. Не будить самоутверждения в другом собственным упрямством и настойчивостью — это простой, но и трудный способ движения в себе к чувству супружеского долга, и это ведущий способ помощи другому в движении становления в нем чувства любви.

Стремление добиться признания со стороны людей нередко уводит человека за пределы семьи. Он занят работой, погружен в свои мысли, увлечен идеей созидания чего-то великого, может проводить на заводе, в лаборатории, в институте, в храме, в приходских делах всё рабочее и часть свободного времени, добиваться цели, радоваться успеху и не знать, не подозревать, что близкому человеку в его семье трудно и одиноко, а детям тоскливо рядом с ним, увлеченным, поглощенным своими делами. В этой нечуткости сердца человек проходит мимо всех людей, с кем дружит, встречается, работает вместе. Вопрос — знает ли он настроение своих сотрудников, их душевное состояние и личные заботы — звучит для него странно. Этот вопрос мешает ему, раздражает требованием повернуться к людям, к человеческим отношениям с ними — области, ему совершенно неизвестной, чуждой и поэтому малозначимой для него. Жить в созидании неживого оказывается проще, чем созидать живое. Более того, вознаграждение, которое получает он в этой отданности работе — внимание людей, уважение к его талантам, признание его превосходства — оказывается в несколько крат более притягательным, чем тепло и добрые отношения в рабочем коллективе и в семье. Потребности семьи кажутся ему мелочными и отягощающими. А речь о существовании иных — человеческих — смыслов в исполнении той работы, которую он делает, воспринимается им как заведомая ложь. Ему не знакома область исполнения человеческого долга перед людьми, равно как не знакомо ему чувство гражданского долга. Он может добиваться успеха и признания людей, не разбираясь в способах и нередко прибегая к нечестным приемам. При этом он не будет чувствовать угрызений совести. Если же он встретится с делом, которое необходимо людям, но не обещает ему быстрого успеха или встретиться с большими хлопотами, он откажется от этого. Не забота о людях движет им, а сохранение собственного положения среди них и стремление к большему комфорту в жизни. В нем закрыто сердце и натренирован рассудок. Он легко поймет самую заумную идею, но не сможет понять самую простую нужду окружающих его людей.

Нет ничего удивительного в том, что исполнение домашних обязанностей для такого человека — настоящее мучение, отнимающее у него время, силы и способности.

Однако там, где человек отдается семье в стремлении разбудить свое сердце, там одновременно с долгом супружеским, родительским и сыновним просыпается в нем чувство долга гражданского. Потому что основание долга одно — преданность другому человеку. Когда это движение обращено к своим родителям, оно становится сыновним долгом, обращенное к детям становится родительским долгом, обращенное к жене или мужу — супружеским долгом, устремленное к людям страны — долгом гражданским.

В исполнении четырех видов долга заключается сокровенный смысл человеческой жизни. Тогда к моменту достижения старости человек обретает опыт, позволяющий ему исполнить последний долг — долг мудрости в своей семье.

Древние легенды и предания подарили нам образ старейшины — глубокого старца с благородной сединой, объединяющего в себе сразу две роли — мудреца и правителя. А потом опыт истории разделил эти роли и отдал их в разные руки. Мудрец, освобожденный от непосредственного влияния на людей, получил возможность беспристрастно наблюдать происходящие события и видеть их истинное движение. Правитель, получив право решающего голоса, обрел власть над событиями и одновременно потерял ясность зрения — беспристрастность наблюдения. Но каждый раз, обращаясь к мудрецу, он имел возможность вернуть себе правильное представление о происходящем, чтобы принять затем единственно правильное решение.

Так и каждый человек, правильно прошедший свой жизненный путь, обретает свойства, позволяющие ему исполнять роль мудрого наставника своих взрослых детей и малых внуков, к нему идут за советом, в трудную минуту приходят за утешением, у него просят благословения и ищут поддержки. Но не он, а взрослые дети сами принимают решения, выслушав его советы. Он не вмешивается в ход их жизни, за исключением редких случаев, но при этой внешней отстраненности от дел нет человека более включенного в происходящее в семье, более проникнутого заботой о каждом, может быть поэтому семьи, в которых любовь исходит от умудренных жизнью бабушек и дедушек, более близки к гармонии, чем семьи, живущие врозь со своими родителями. Может быть, в объединении под одной крышей людей трех поколений — детей, взрослых и мудрых стариков — заключается глубокий смысл человеческого и церковного единения.

Из книги "Шесть сотниц" о. Петра Серегина

О покаянии нераскаянном (постоянном)

Мы привыкли думать о грехе, как об отдельном поступке, и если мы о нем сказали на Исповеди, то иногда успокаиваемся, т.е. забываемся, как будто все сделали. Но ведь покаяние истинно, т.е. приносит полное заглаждение греха, только тогда, когда грех после исповедания оставлен (не повторяется), а вместо него насаждены, т.е. усвоены сердцем, добродетели, ему противоположные. А если в нас действуют прежние побуждения ко греху исповеданному и еще чувствуется возможность его повторения, а может быть даже и влечение к этому греху, — то где же освобождение от греха? Значит, грех оставил еще свои корни в нас.

А есть у нас и такие грехи, которые повторяются нами изо дня в день, каждый час, например: отсутствие страха Божия, небрежение о своем спасении, мысленное и сердечное осуждение ближних и превозношение перед ближними (гордость), невоздержание в словах, в пище, слуха, зрения… и много, много… — и все это страсти, живущие и действующие в нашем сердце, свившие там гнездо, как давние ядоносные змеи.

Вот в чем наше страшное горе и несчастье, что мы в себе, своей душе и своем сердце носим этот гнилой и зловонный источник грехов и беззаконий, а отдельные греховные поступки только показатели того, что в нас есть.

Что же нам делать?

Видеть постоянно это наше растление, видеть свое падение и растление – и скорбеть об этом.

Где выход из этого безотрадного положения?

В человеческих возможностях его нет. Но для Бога все возможно. Если Он из ничего мог сделать весь мир, то может воссоздать, восстановить и наше падшее естество.

Путь к этому для нас – единственный путь – постоянное сокрушение о своем греховном растлении в покаянии нераскаянном. Об этом и богомудрые отцы наши говорят: страсти погашаются слезами, и добродетели, противоположные им, приобретаются слезами, но самопринуждение и труд здесь необходимы, ибо Царствие Божие в нас созидается или приобретается усилием (трудом), и только употребляющие усилие получают его. Итак, — в добрый путь!»

Глава двенадцатая. ОБЯЗАННОСТИ МУЖА

Во всяком деле должен быть глава. Так и в деле домостроительства он должен быть. На нем полная и всесторонняя забота о доме. «Он должен, – пишет свт. Феофан Затворник, – иметь неусыпное попечение о доме, сознавая себя ответным лицом и пред Богом, и пред людьми, за его добро и худо; ибо в своем лице он представляет его все: за него получает стыд и одобрение, болит и веселится. Сия забота, по частям, должна быть обращена на благоразумное, прочное и полное хозяйство, чтоб все во всем могли иметь посильное довольство, жизнь неболезненную, безбедную. В этом житейская мудрость – честная, Богом благословенная… В сем отношении он распорядитель и правитель дел. На нем лежит, когда что начать, что кому сделать, с кем в какие вступить сделки, и проч.»

Часто в современной семье, где муж и жена начинают одновременно воцерковляться, возникают разные недоумения о духовных делах — как их вести. Здесь Церковь советует благоразумно прислушиваться друг к другу – не даст ли Бог благословение Свое через другого. Отсюда сердечный союз, крепкий мир и согласие. Важнейшее при исполнении этого совета — наблюдать сердце свое, чтобы в нем не возбудилось препирательство, желание настоять, взять верх, добиться своего. Есть ли в таком настроении желание и расположение к Божьему благословению? А если нет, возможно ли из худого сердца совершать домашние дела?

При таком обращении к взаимному совету свт. Феофан в то же время говорит мужу, что глава в доме должен внимать всем духовным делам. «Главное здесь – вера и благочестие. Семейство – церковь. Он — глава сей церкви. Пусть же блюдет чистоту ее. Способ и часы домашнего молитвования на нем: определи их и поддерживай. Способы просвещения семейства в вере на нем; религиозная жизнь каждого на нем: вразуми, укрепи, остепени. Наконец, на нем лежит обязанность хранить семейные обычаи общие и свои частные, и в последнем случае особенно дух и нравы предков держать в семействе и память об них передавать из рода в род. Каждое семейство имеет свой характер: пусть он остается и держится, в союзе, однако ж, с духом благочестия. Из их разнородностей составится стройное при разнообразии и полное тело, – село, город, государство».

Глава входит и во все внешние отношения. Семья за ним — как за каменной стеной. В общество выходит он, но и общество спрашивает за дела семьи именно с него.

Чтобы естественно принять такие обязанности, еще с юности должна быть подготовка к ним. Не с легкомыслием, но со страхом и осторожностью нужно вступать в супружество. А для этого уже в юности «а) будь благочестив, предан Богу, на Коего уповая, молись, чтоб Сам Он послал другую половину, угодную Ему и спасительную тебе; б) ища супружеского союза, не предполагай дурных целей, или страстное блажничество, или корысть, или тщеславие; но ту одну, какую Бог определил, – взаимную помощь во временной жизни ради вечной, во славу Божию и благо других; в) когда нашел, прими, как дар Божий, с благодарностью к Богу, сколько с любовию, столько же и с почтением к сему дару».

В семье же, когда она возникла, есть общие обязанности супругов. Они следующие: «а) крепкая любовь, не страстная, но чистая и трезвая, свидетельствуемая внутри б) взаимною привязанностью и живым участием, равно как скорым и подвижным сочувствием, а вне, взаимно — в) содействием, по коему глаз и рука одного там же, где и другаго. Отсюда истекает г) мир непресекаемый и согласие нерушимое, предотвращающее неудовольствия и скоро устраняющее произшедшия нечаянно; д) доверие, по коему несомненно один во всем может положиться на другого, быть покойным насчет его во всем, таин ли то касается или поручений. Венец же всего е) верность супружеская, т.е. хранение перваго условия союза — и душою и телом принадлежать только друг другу. Муж не свой, а женин, и жена не своя, а мужнина. Верность утверждает доверие; неверность, хотя только предполагаемая, рождает подозрительную ревность, прогоняющую покой и согласие и разрушающую семейное счастие. Неревность – святой долг, но вместе и подвиг, или искус супружеской мудрости и любви. Ибо тут всегда вмешивается самость, которая и требует исключительности, и боится за нее. Она здесь очень смешна и сама вооружается против себя».

Живой пример доброй семьи из жизни святых — это Андроник и жена его Афанасия. «Имение свое они разделили на три части: одну отдавали нищим, другую – в церковь, третью иждивали на себя. Были кротки, за что весь город, в котором они жили, любил их. Соблюдали нравственную чистоту в семейной жизни, всегда сострадали и помогали бедным. Каждое воскресенье, понедельник, среду и пяток посещали церковь. Были тверды в несчастиях и переносили их с покорностию воле Божией».

Подобным же образом, когда однажды к святому Иоанну Лествичнику пришли миряне, мало заботившиеся о своем спасении, и хотели извинить свою порочность и нерадение такими словами: «Каким образом можно вести жизнь подвижническую нам – при наших женах и заботах общественных, которые опутывают нас подобно сетям?», святой Иоанн ответствовал: «Делайте те добрые дела, какие можете: никого не злословьте, не крадите, ни на кого не клевещите; ни пред кем не превозноситесь; не питайте ни к кому ненависти, не уклоняйтесь от церковных собраний; будьте сострадательны к бедным; не подавайте никому соблазна, к чужой жене не приближайтесь и храните супружескую верность. Если так будете поступать, то недалеки будете от Царства Небесного».

Обратимся теперь к обязанностям мужа. В чем они заключаются?

Первое, муж — глава жены, не только семьи, но в семье – жены. Что же сказано в Священном Писании? Еве сказал Бог: «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Быт. 3, 16). Влечение жены выражается в тоске о муже, в потребности его участия, его присутствия, в потребности его заботы, попечения.

Есть разные участия мужа в жене, может быть чисто телесное, может быть душевное, но сама потребность в муже и влечение к нему в жене имеет столь глубокий характер, что эта-то глубина и составляет тайну супружества. И эту глубину супруги, как жена открывает в себе, так и муж открывает в ней по мере их супружеской жизни. И само по себе возрастание супружества и развитие супружества связано именно с обретением этой тайны влечения жены.

По причине греха влечение это извратилось и получило страстный характер. Как влечение к Богу повернулось к себе и человек возлюбил себя, так и чистое влечение к мужу, которое вложено Богом в душу жены, превращается в страсть сладости от греховного влечения к мужу. И Богом дарованная естественная радость влечения к мужу превращается в сладость страстного влечения.

Увы, современные семьи по преимуществу начинаются с этого страстного влечения. Но по мере воцерковления, освящения и высвобождения из-под власти страсти, постепенно открывается то богодарованное влечение, которое составляет уже чистоту супружества, которое мы знаем как влечение целомудрия.

«К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать на тобою». Что же это за господство такое? Это власть любви со стороны мужа. И жена, по чистой природе своей, имеет в ней потребность, и муж в своем естестве души имеет эту власть на дарованное ему Богом.

В современных семьях это господство мужа над женою превратилось в господство страсти, господство самовластия над женою, тиранства над ней, господства раздражения, ярости, требовательности, притязаний к ней, т.е. господство сделалось злохудожным по причине худого характера мужа.

До супружества, начиная отношения с чувственного влечения, мужья, по заключении законного брака, входят в сознание законности, а отсюда — уверенности в семье. Одновременно в муже высвобождается его самовластное притязание, и он начинает считать ее своею женою не по любви к ней, а по чувству владения ею, порою как вещью. Разная степень этого притязания на властвование рождает и разную степень вольности в обращениях с женою.

Притязание на законное владение рождает требование к жене. Невысказанное вслух, оно остается в подсознании и развращает сердце в неудовольствие вместо любви. Когда влюбленность начинает удовлетворяться, тогда открывается разница между притязаниями мужа и возможностями жены. С этого момента начинаются требования, чтобы она была такой, другой…

Господство начинает выражаться в самых разных злохудожных формах: в раздражимости, недовольстве, в досаде, обидах; в конечном итоге, выливающихся в разные извращенные формы господства над женою, когда муж начинает жить, как хочет, не считаясь с женою и при ней не обращая на нее внимание, совершает все непотребства свои – пьянство, разврат, обижает и унижает ее и, хуже того, даже постоянно избивает ее.

На самом деле не так должно быть.

Всякому мужу глава Христос. Жене глава муж. И потому, что заповедано Господом совершать в доме, то приемлет муж и в том имеет свое радение, ревность, он в доме, в семье, залог Божий, залог исполнения заповедей Божиих, он то основание, через которое Господь может присутствовать в доме и в семье и благодаря которому жена может искать и находить свое спасение.

Если мужу глава Христос, он не только сам по заповедям Господним живет, но ищет благодатного дарования, благословения и участия Божьего в своей жене. Сохраняя жену в заповедях, одновременно участвует в ней, умножая в ней способность ходить по заповедям. Потому что откуда взять жене, имеющей эмоциональное непостоянство, крепость благодатного нрава, откуда ей усовершиться в добродетельных силах души, откуда ей укрепиться в духе, если не от мужа?

В каких же свойствах духа ей возможно укрепляться? В ревности о Божьем, в решимости стоять верной Богу и отсюда в верности и мужу с самоотвержением, в крепости духа, когда кротким духом жена способна долго нести и терпеть скорби жизни. Все может жена, будучи исполнена силы. Откуда же она возьмет ее? Откуда исполнится ею? Бог благословил, чтобы она исполнилась ею от мужа. И муж, любящий любовью и верою, воодушевляет жену и поддерживает дыхание ее духа. Любовью он поддерживает в ней самую глубину ее естества, дух ревности о Божьем, решимость хождения по заповедям Божьим, верность и преданность Ему, Богу, а значит, стойкость в этом, и отсюда, самоотверженное служение мужу, как помощница. «Мужья, любите своих жен и не будьте к ним суровы» (Кол. 3,19). «Так должны любить мужья своих жен, как свои тела. Любящий свою жену, любит самого себя, таким образом, каждый из вас да любит свою жену, как самого себя» (Еф. 5; 28, 33). Любовь напаяет жизнелюбием. Любовь мужа исполняет жену во всяком ее попечении и о муже, и о детях, и о хозяйстве. Любовь укрепляет жену в ее чувстве супружеского и материнского долга. Любовь мужа обретает в ней почитание к нему, питает в ней деятельную силу души. Пробуждает в ней разумную силу, творческую, созерцательную.

Более того, любовь мужа восстанавливает в ней ревность духа ко всякому исполнению заповедей Божьих, а соответственно, к служению мужу и детям, укрепляет решимость ее духа. Именно любовь мужа взращивает в ней преданность и верность в движении духа и тем самым, питая ее дух и силы души, дает ей силы и отвращение от страстей и от страстной эмоциональности. Любовь из жены поверхностной, беспечной взращивает жену глубокую, преданную, смиренную, кроткую, тихую и ревностную и деятельную в своих попечениях. И все это совершается по причине того, что в любви заложена огромная сила.

В наше время, когда все перевернулось, чаще всего обязанности мужа несет жена. При ней рахитичный душою муж не может проявить ни любовь, ни заботу, ни попечение о жене. И не только о ней, но даже и о детях. И не только о них, но даже и о себе самом. Расслабленный, жалкий, он и капризен, и неуравновешен, легко впадает в обиды, в истерики, легко становится упрямым, непокорным, ненавидящим, раздраженным, досадливым, отсюда малодушным, а от малодушия — пьющим, курящим и прочее. В итоге, жене приходится восстанавливать, поддерживать такого мужа.

Хотя она-то и нуждается в его главенстве, в его господстве над нею, господстве любви, но, увы, часто наоборот. Мужество и терпение — это два краеугольных камня, без которых не может быть никакая добродетель. Мужественный — это способный постоять за жену. Никто не может обидеть жену, когда рядом с ней муж.

Но сегодня часто можно наблюдать другую картину — никто мужа обидеть не может, пока рядом с ним жена. Кто первый поднимет крик на улице, кто начнет как курица, защищающая своих цыплят, кидаться на хулигана, который пристает к ее мужу? Жена.

При всем при этом она остается такой же женою, которая нуждается в силе мужа. Поэтому-то и вступилась за него. А придя домой, будет горько плакать, тихонько от мужа, в чувстве острой недостачи того главного, о чем изнылась, истосковалась ее душа, но получить что-нибудь от мужа она уже и не надеется. Он не таков, сам от этого не страдает, да и не ведает, что нужно страдать, каяться.

И тем не менее, Священное Писание говорит нам о том, что муж назначен к тому, чтобы быть господствующим над женой, т.е. иметь таковую силу любви и попечения о ней, таковую способность поддержать в ней и дух, и силы души, и эмоции ее выправить в доброе, что никто более и полнее не способен это сделать с его женою.

И Господь благословляет всякого мужа, радеющего о том, что заповедал ему Бог. Поэтому-то в благочестивых семьях благословение от священника, от духовника, берет муж, жена обычно и не ходит под благословение, не спрашивает благословения, как устраивать жизнь в семье, т.е. на все дела и события семейной жизни испрашивает благословение муж. Это благословение он приносит в дом и им благословляет всех домочадцев.

Другое дело, когда жена в духовных вопросах ищет совета и благословения, тогда она сама идет и спрашивает духовного совета и благословляется у духовника. Но на ведение домашнего хозяйства и на ведение домашних дел ей достаточно благословения от мужа, а муж благословляется у духовника.

По причине того, что мужья в большинстве своем потеряли сегодня способность за семью нести благословение, жена вынуждена идти и сама благословляться у священника, духовника, по поводу того, как ей жить.

«Приобретающий жену полагает начало стяжания, приобретает соответственного ему помощника, опору спокойствия его. Где нет ограды, так расхитится имение, у кого нет жены, тот будет вздыхать, скитаясь» (Сир. 36; 26-27).

Вот это-то «вздыхать, скитаясь» и составляет внутреннюю потребность мужа к жене. Заменить эту потребность может только Господь. И поэтому человек, который, оставив семью или не женясь, избирает монашество, избирает лучшее, и тогда потребность в жене покрывается потребностью в Господе. Но кто не пошел по этому пути, а другого не нашел, не женился, тот будет скитаться, вздыхая о ней, т.е. в глубине души своей будет иметь постоянную потребность в такой помощнице.

Такая потеря жены сегодня происходит не по причине развода с нею или ее смерти. Много сегодня жен, которые, оставаясь в семье, потеряли в себе силу помощницы. Очерствели, засуетились в хозяйстве, увлеклись делами, развлечениями и в своем душевном устроении сделались внешними. Внутренний человек, т.е. душа живая, любящая, не состоялась. У многих и не было такой души. Была чувственная привязанность, она и может оставаться, а настоящего не было. И теперь нет. В итоге, муж дома — как в отшельничестве. Сначала вздыхает об этом. Потом начинает скитаться. Чаще всего, склоняется к друзьям и вскоре с ними и через них начинает выпивать. Пьют мужья и по своей причине (слабые душою) и по причине недостатка в попечении со стороны жены.

Там, где жена в сердечном расположении помощница мужу, он находит опору спокойствия своего. Иными словами, он обретает в душе чувство тыла. И неудивительно, что спокойствие, которое обретается в нем, позволяет с мужеством находиться за пределами семьи. Исполняя все свои служебные обязанности, мужчина, имеющий жену как опору спокойствия своего, совершает свое служение с особым чувством мира, с особою внутреннею силою, уверенностью в совершении самого дела. И эта сила его спокойствия, сила его мира естественно передается всем, кто с ним трудится.

И, наоборот, когда он теряет в жене таковую опору, или же теряет жену как опору, спокойствие его внутренне разрушается, душа начинает мельчать, в характере появляются нотки досады, раздражимости, неуравновешенности, смущения, смятения, внутренней неуверенности, немирности. Если в дальнейшем его внутреннее состояние развивается в эту сторону, в одних начинает появляться капризность, истеричность, нервозность, в других – резкость, властность, грубость, в третьих — горячность в работе, сугубое увлечение ею. Если и это не будет прекращено, то в дальнейшем все завершается пьянством или изменой и разводом, или же муж превращается в неврастеника.

«Приобретающий жену полагает начало стяжания и обретает соответственного ему помощника, опору спокойствия его». Стяжание — это некое подобие имения или силы, которые полагаются с появлением жены. Обретается вкус этой силы, а от нее — спокойствие, уверенность в совершении дел. В духовном смысле это обретение молитвенницы за него, «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18; 20) – говорит Господь. Испрашивается благословение Божие, муж молится сам. Но и жена, пребывая в доме и ведя хозяйство свое, одновременно имеет молитвенное предстательство за него пред Богом.

После венчания и начала соединения в единую плоть, в одно тело, Он венчает их в одно тело малой Церкви. Они становятся теперь едины по духу, и в силу этого скорби, которые терпит муж, разделяет с ним и жена своими буквально физическими скорбями. И если каждый христианин призван нести свой крест, то супружество — это крест, который жена разделяет с мужем своим. Нести крест — это не только терпение болезней тела, но и перенесение скорбей души. Ими она разделяет с мужем его тяготы.

Неудивительно, что на войне мужество защитников Отчизны особо питалось из этой верности и преданности жен. Получая весточку или слыша в сердце своем ее благословляющее участие в нем, как в воине, он исполнялся сугубым мужеством и мог тогда, исполненный ее преданностью, быть преданным Отечеству, самоотверженно идти в бой, не зная трусости. Трусость мужчины одной из своих причин имеет потерю этого единения с женой.

Неудивительно, что до появления любимой юноша имеет смелость, а с появлением любимой приобретает мужество, вплоть до того, что до появления любимой он был труслив, а с ее появлением он становится и смел, и мужественен, поскольку в нем восстанавливается его мужская сила духа.

Вторая обязанность мужа – оказывать жене честь. «Мужья, – говорит Апостол Петр, – обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь как сонаследницам благодатной жизни» (1Петр. 3; 7). Чтобы оказывать честь, надо чувствовать в другом человеке его богодарованные свойства и качества. Нужно поверить, а затем разумением своим всмотреться в жену, чтобы увидеть в ней богодарованную душу, не глазами только, но разумною силою души открыть для себя достоинства ее женской души и, в сердечном обращении к ней, принимать ее, как способную прийти вместе с ним в Царство Божие, предстать пред Престолом Господним и быть ему сонаследницей благодатной жизни. Из этого у него и складывается характер отношений с ней.

Отсюда — невозможность ссоры с женой, тем более, невозможны досады, капризы, истерики, и неоткуда взяться раздражениям, злобе и дракам. Все названное — признаки измельчавшей души.

Следующая обязанность — быть верным жене. «Любовью жены услаждайся постоянно и для чего тебе, сын мой, увлекаться постороннею, ибо пред очами Господа пути человека» (Притч. 5, 19-21). «Берегите дух ваш и никто не поступай неразумно против жены юности твоей» (Мал. 2,15) — такое дивное наставление дает Господь мужчинам.

Следующая обязанность — проводить с нею всю жизнь. «Вступившим в брак не я повелеваю, а Господь, мужу – не оставлять жены своей» (1Кор. 7, 10-11), т.е. здесь налагается очень серьезная обязанность мужу нести крест супружества до самой смерти, несмотря ни на что. Какие бы злохудожества в жене не открылись или какой бы нрав в ней не явился, пронести супружество до конца жизни. «Рассказывают, что один из языческих философов (Сократ), имея жену злую, болтливую и склонную к пьянству, на вопрос: "Для чего он терпит ее?", отвечал, что она служит для него домашним учителем и упражнением в любомудрии. "Ибо, – продолжал он, – упражняясь ежедневно с нею, я делаюсь более кротким и с другими". Вы пришли в восторг! А мне весьма прискорбно, что язычники превосходят любомудрием нас, которым заповедано подражать Ангелам, или лучше заповедано подражать в кротости Самому Богу. Сказанный философ по этой причине не изгонял своей злой жены, а некоторые говорят, что по этой причине он и женился на ней. Но, как многие из людей не столь благоразумны, то я советую наперед всячески стараться о том, чтобы избирать жену благонравную и исполненную всякой добродетели; если же случится сделать ошибку и ввести в дом свой жену недобрую и даже негодную, тогда подражать этому философу, всеми мерами исправлять ее и считать это дело важнее всего. Об этом мы должны пещись более, нежели о доме, рабах, деньгах, полях и даже делах гражданских; всего драгоценнее должно быть для нас то, чтобы не иметь вражды и распрей с своею сожительницею, – ибо и все прочее пойдет у нас хорошо, и в делах духовных мы будем иметь благоуспешность, когда станем с единомыслием нести бремя настоящей жизни».

В этом терпеливом и любящем несении будет мужу благословение Господне. Господь Сам будет в помощь ему и даст ему и терпение, и смирение, и всякое упование на Него. И вера умножится в этих трудных отношениях с женой.

Как же отнестись тогда к современным бракам, которые часто расторгаются и вновь сочетаются? Происходит это по причине крайней необразованности людей. Нередко сегодня обращаются к епископам, чтобы расторгли первый брак и благословили бы на новый: ссылаются и на чин венчания для второбрачных. Но в основе своей этот чин предназначен для овдовевших: либо жена потеряла мужа, либо муж потерял жену. В монашество этот человек идти не может, но хочет продолжить мирскую жизнь. Тогда овдовевшие, нашедшие друг друга, могут сочетаться, или небывшие в браке могут сочетаться с овдовевшими. И в таком случае совершается новое венчание по чину второбрачных.

Следующая обязанность — смотреть на жену как на самого себя. Сказал Адам: «И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа» (Быт. 2, 23). «Оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть» (Еф. 5, 31). «Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь» (Еф. 5, 29).

«Вот эта кость от костей моих и плоть от плоти моей будет называться женой» — обязанность смотреть на нее, как на самого себя, т.е., созерцая жену, иметь довольство от того, что есть она, иметь эту радость от того, что она принадлежит тебе, и иметь это чувство принадлежности тебе, каковое ты имеешь по отношению к членам тела своего. «И будут двое одна плоть, и прилепится человек к жене своей» говорится лишь для внутреннего чувства, какое мы имеем, например, по отношению к руке, к глазу, к носу, к голове своей, т.е. мы восприемлем это как часть самого себя. И вот таковая полнота и глубина восприятия жены и должна быть обретена в муже.

Следующая обязанность – утешать ее. «Сказал Елкана жене: Анна, что ты плачешь, ты почему не ешь и от чего скорбит сердце твое, не лучше ли я для тебя десяти сыновей?» (1Цар.1,8).

В Ветхом Завете не раз мы встречаемся с такими случаями, когда муж утешает жену. Полнота и глубина, с которой это делается, простота и участие удивительны. Такие дарования имеет праведная душа, это дарование любви. Это мужское великодушие, которое умеет утешать.

Теперь еще две обязанности по отношению к верующим. Верующие не должны жениться на неверных женщинах. «Сказал Авраам рабу своему: клянись мне Господом Богом Неба и Богом Земли, что ты не возьмешь сыну моему жены из дочерей хананеев, среди которых живу, но пойдешь в землю мою, на родину мою и возьмешь оттуда жену сыну моему Исааку» (Быт. 24, 23). «Позвал Исаак Иакова, благословил его и заповедал ему и сказал: не бери себе жены из дочерей ханаанских, встань, пойди в Месапотамию и возьми себе жену оттуда из дочерей Лавана, брата матери твоего» (Быт. 28, 2).

В православных семьях тем более жива потребность хранить род свой в чистоте пред Богом, чтобы дитя рождалось под благословением Божиим. Отсюда желание родителей своим детям находить пары из семей благочестивых. Поэтому с большим вниманием благочестивые родители присматривались к окружающим юношам и девушкам и к их сородичам. Почему на Руси всегда знали жизнь рода до седьмого колена, знали все поступки дедов, прадедов, бабушек, прабабушек? И если в роду было какое-либо нераскаянное преступление заповедей Божиих, то с таким родом боялись сродняться, избегали их.

По мере возрастания знати на Руси и появления богатых людей нравственное чувство чести стало сменяться знатностью и богатством. Хотя даже до прошлого века еще достоинство чести продолжало сохраняться, но уже в верхних сословиях – в дворянстве, боярстве, в чиновничестве – при выборе супругов своим детям стали преимущественными такие качества в избраннике, богатство и знатность. Уже тогда не смотрели на нравственную и духовную чистоту рода.

В нынешнем веке вообще все роды перемешались, связь поколений, память рода оказалась утраченной.

Есть обязанности верных мужей по отношению к своим необратившимся в христианство женам. Если он все-таки женился на нехристианке или же они поженились оба до воцерковления, а потом он стал христианином, какова будет его обязанность к жене-нехристианке? Апостол Павел отвечает так: «Если какой брат имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее, жена неверующая освящается мужем верующим. Почему ты знаешь, муж, не спасешь ли жену?» (1Кор. 7; 14,16).

Здесь важный момент – если неверующая согласна жить с верующим, т.е. она не противится его исполнению веры в Бога, его церковным делам и действиям, она согласна пребывать с ним, то оставаться вместе. И дальше говорится, что через мужа верующего освящается жена неверующая. Чем же и как она освящается? Светом его любви, теплом и чуткостью его попечения. Если он возрастает в добродетельных силах души своей, постепенно высвобождаясь из злохудожного нрава своего, из покровов сердца, обретается в духе своем, в верности заповедям Божьим, а соответственно, в верности ближнему, тогда этою силою духа и этою силою души своей он как раз и сдерживает жену от впадения в злохудожества и помогает ей умножаться в добронравии. И, в конечном итоге, придет тот момент, когда жена, будучи освящаема его любовью и молитвой, возжелает сама принять крещение и стать женой-христианкой.

Ко всему сказанному прибавим еще обязанности мужа, как их видит свт. Феофан Затворник: «Муж глава жене. Отсюда – муж а) должен иметь и являть свое владычество над женою, не унижать себя, не продавать главенства по малодушию или страсти, ибо это срам для мужей. Только сия власть должна быть не деспотическая, а любовная. Имей жену подругою и сильною любовию заставляй ее быть себе покорною; б) во всех делах должен считать ее первою, вернейшею и искреннейшею советницею, первою поверенною таин; в) должен смотреть за нею, заботится о ея умственном и нравственном совершенстве, снисходительно и терпеливо отребляя недоброе и насаждая доброе, неисправимое же в теле или нраве снося благодушно и благочестно; г) но уж никак не позволять себе развратить ее своим небрежением и вольностию. Муж – убийца, если смиренная, кроткая и благочестивая жена становится у него рассеянною, своенравною, Бога не боящеюся; д) блюдение однако же нравственности не препятствует удовлетворять ея желанию держать себя прилично и иметь общение со внешними, хотя не без соизволения его».

Вот основные обязанности мужа, из которых вырисовывается образ мужа в семье.

Глава тринадцатая. ОБЯЗАННОСТИ ЖЕНЫ

Священное Писание в первую обязанность жене поставляет любить мужа. Заповедь Господня вменяет нам в обязанность любить ближнего, т.е. всякого человека. Исполнение этой заповеди совершается через тех, кто рядом с тобою; если ты их начинаешь любить, тогда, постепенно умножаясь в этой любви, ты можешь любить всех. Поэтому заповедь не начинается с большого, когда сразу поставляется тебе требование любить всех, заповедь начинается с малого.

В противоположность этому в советский период было провозглашено общественное выше личного, а вместе с тем, служение всем выше любви к одному человеку.

Божественный закон ведет от реальной любви к конкретному человеку, к умножению этой любви до больших масштабов. Советский путь вел по-другому – служи ради всех, и от этого будут иметь и ближние твои. Неудивительно, что при такой постановке дела первым следствием явилось разрушение семьи. «Служи всем и от этого достанется ближнему твоему» — прямо направлено против устоев семьи. Четыре поколения людей, бросая ближних и семью, неслись служить всем. В этом служении не требовалось близкого обращения с человеком. Служить всем можно было, не любя ближних — любя работу, дело, любя коллектив. При этом требовалась преданность не ближнему, а коллективу, верность идее, а не Богу, уверенность в себе безо всякой нужды в Боге.

Человек служил всем продуктами своего труда. Построй ГЭС — и ты через это послужишь людям, ты доставишь им свет! Одно дело, когда человек трудится из любви к родным, к близким, и из чувства долга перед конкретным человеком простирается в чувство долга перед Отчизной, и поэтому строит ГЭС. Совсем другое, когда он ради идеи, например, ради социализма, идет служить всем, атеизмом уже отказав себе в возможности духовной жизни, а всем последующим служением идее все дальше, из поколения в поколение, отлагается от нравственного чувства ближнего и вслед за этим – от чувства каждого отдельного человека.

Пафос общественного строительства – это был пафос героев комсомольских строек, строительства самого социализма, коммунизма, как некоего создания условий сразу и для всех. Это — дух самонадеянного увлечения делом, внутри которого остывает, оскудевает отношение к живому человеку. Человеческое сердце обращается к идее, делу и предмету труда, – к целине, БАМу, к строительству города, а отсюда — к цементу, металлу, дереву, – и далее ко всему вещественному материальному богатству, которое человек начинает созидать как земное благо, все более отвращаясь от конкретного человека.

Неудивительно, что женщина, придя в дом и семью в звании жены, реально остается за пределами семьи. Какая женщина была превозносима в советский период? Прежде всего: общественный деятель, комсомолка, профсоюзный деятель, депутат. Во-вторых, ревностно пребывающая на работе, учительница, которая с утра до вечера остается в школе; директор фабрики, отдающая себя производству и коллективу; ткачиха, работающая по 7-8 часов шесть дней в неделю, и при этом как-то еще умудряющаяся оставаться женой мужу и мамой детям. Но дети уже помеха, поэтому их не более трех, потом не более двух, теперь один. На первое место поставлено общественное служение. Как много людей последовали стопами ветхозаветного первосвященника Илии, который, будучи священнослужителем, делал то же самое. Он всего себя отдал общественному служению, при этом вырастил злохудожных сыновей. Ответ Божий на этот прообраз будущего социалистического общества был самый ужасный — первосвященник наказывается смертью.

Семья есть первейшее благословение Божие, c нее начинается исполнение заповедей Господних. Именно в семье полагается основание всем заповедям. Всякая же семья начинается с мужа и жены. Посему крепость и сила семьи начинается с исполнения обязанностей супругов. Если ты семьянин, но христианских обязанностей как супруг (или супруга) не исполняешь, наверняка ты не исполняешь основных заповедей Божиих. При этом, всякое оправдание неисполнения этих обязанностей окажется все тем же социалистическим или общественным сознанием, с которым ты вошел в христианскую семью. По большому счету, в тебе ничего христианского нет, ты словами исповедуешь христианство, но делами своими ты продолжаешь быть тем же самым советским человеком, который общественное благо ставит превыше семейного. Отсюда обязанности по отношению к обществу для тебя стоят выше, чем обязанности по отношению к семье. Самоуверенно-рассудочное и страстно-эмоциональное в таком человеке доминирует над добродетельными силами его души. Только вера, разум и совесть подвигают человека к нравственному чувству, когда он