Волшебные краски

Софья Могилевская. СКАЗКА О ГРОМКОМ БАРАБАНЕ

Барабан висел на стене между окнами, как раз напротив кровати, где спал мальчик.

Это был старый военный барабан, сильно потёртый с боков, но ещё крепкий. Кожа на нём была туго натянута, а палочек не было. И барабан всегда молчал, никто не слыхал его голоса.

Однажды вечером, когда мальчик лёг спать, в комнату вошли дедушка и бабушка. В руках они несли круглый свёрток в коричневой бумаге.

— Спит,— сказала бабушка.

— Ну, куда нам это повесить? — сказал дедушка, показывая на свёрток.

— Над кроваткой, над его кроваткой,— зашептала бабушка.

Но дедушка посмотрел на старый военный барабан и сказал:

— Нет. Мы повесим его под барабаном нашего Ларика. Это хорошее место.

Они развернули свёрток. И что же? В нём оказался новый жёлтый барабанчик с двумя деревянными палочками.

Дедушка повесил его под большим барабаном, они полюбовались им, а потом ушли из комнаты…

И тут мальчик открыл глаза.

Он открыл глаза и засмеялся, потому что вовсе не спал, а притворялся.

Он спрыгнул с кровати, босиком побежал туда, где висел новый жёлтый барабанчик, придвинул стул поближе к стене, вскарабкался на него и взял в руки барабанные палочки.

Сначала он тихонько ударил по барабанчику лишь одной палочкой. И барабанчик весело откликнулся: трам-там-там!

Что за славный был барабан!

И вдруг мальчик поднял глаза на большой военный барабан. Раньше, когда у него не было этих крепких деревянных палочек, он даже со стула не мог дотронуться до большого барабана. А теперь?

Мальчик встал на цыпочки, потянулся вверх и крепко ударил палочкой по большому барабану. И барабан прогудел ему в ответ тихо и печально…

Это было очень-очень давно. Тогда бабушка была ещё маленькой девочкой с толстыми косичками.

И был у бабушки брат. Его звали Ларик. Это был весёлый, красивый и смелый мальчик. Он лучше всех играл в городки, быстрее всех бегал на коньках, и учился он тоже лучше всех.

Ранней весной рабочие того города, где жил Ларик, стали собирать отряд, чтобы идти бороться за Советскую власть. Ларику тогда было тринадцать лет. Он пошёл к командиру отряда и сказал ему:

— Запишите меня в отряд. Я тоже пойду драться с белыми.

— А сколько тебе лет? — спросил командир.

Пятнадцать! — не сморгнув ответил Ларик.

— Будто? — спросил командир. И повторил снова: — Будто?

— Да,— сказал Ларин.

Но командир покачал головой:

— Нет, нельзя, ты слишком молод…

И Ларик должен был уйти ни с чем. И вдруг возле окна, на стуле, он увидел новый военный барабан. Барабан был красивый, с блестящим медным ободком, с туго натянутой кожей. Две деревянные палочки лежали рядом.

Ларик остановился, посмотрел на барабан и сказал:

— Я могу играть на барабане…

— Неужели? — обрадовался командир.— А попробуй-ка!

Ларик перекинул барабанные ремни через плечо, взял в руки палочки и ударил одной из них по тугому верху. Палочка отскочила, будто пружинная, а барабан ответил весёлым баском:

— Бум!

Ларик ударил другой палочкой.

— Бум! — снова ответил барабан.

И уж тогда Ларик стал барабанить двумя палочками.

Ух как они заплясали у него в руках! Они просто не знали удержу, они просто не могли остановиться. Они отбивали такую дробь, что хотелось встать, выпрямиться и шагать вперёд!

Раз-два! Раз-два! Раз-два!

И Ларик остался в отряде.

На следующее утро отряд уезжал из города. Когда поезд тронулся, из открытых дверей теплушки раздалась весёлая песенка Ларина:

Бам-бара-бам-бам,
Бам-бам-бам!
Впереди всех барабан,
Командир и барабанщик.

Ларик и барабан сразу стали товарищами. По утрам они просыпались раньше всех.

— Здорово, приятель! — говорил Ларик своему барабану и легонько шлёпал его ладонью.

— Здо-ро-во! — гудел в ответ барабан. И они принимались за работу.

В отряде не было даже горна. Ларик с барабаном были единственными музыкантами. По утрам они играли побудку :

Бам-бара-бам,
Бам-бам-бам!
С добрым утром,
Бам-бара-бам!

Это была славная утренняя песня!

Когда отряд шёл походным маршем, у них была припасена другая песня. Руки Ларина никогда не уставали, и голос барабана не умолкал всю дорогу. Бойцам было легче шагать по топким осенним дорогам. Подпевая своему барабану, они шли от привала к привалу, от привала к привалу…

И вечером на привалах барабану тоже находилась работа. Только ему одному, конечно, справиться было трудно.

Он только начинал:

Эх! Бам-бара-бам,
Бам-бара-бам!
Веселей всех Барабан!

Сразу же подхватывали деревянные ложки:

И мы тоже ловко бьём,

Бим-бири-бом,
Бим-бири-бом!

Потом вступали четыре гребешка:

Не отстанем мы от вас,
Бимс-бамс, бимс-бамс!

И уже последние начинали губные гармошки. Вот это было веселье! Такой замечательный оркестр можно было слушать хоть всю ночь.

Но была у барабана и Ларина ещё одна песня. И эта песня была самая громкая и самая нужная. Где бы ни были бойцы, они сразу узнавали голос своего барабана из тысячи других барабанных голосов. Да, если нужно было, Ларин умел бить тревогу…

Прошла зима. Снова наступила весна. Ларику шёл уже пятнадцатый год.

Красногвардейский отряд снова вернулся в тот город, где вырос Ларик. Красногвардейцы шли разведчиками впереди большой сильной армии, и враг убегал, прячась, скрываясь, нанося удары из-за угла.

Отряд подошёл к городу поздно вечером. Было темно, и командир приказал остановиться на ночлег возле леса, недалеко от полотна железной дороги.

— Целый год я не видал отца, матери и младшей сестрёнки,— сказал Ларик командиру.— Я даже не знаю, живы ли они. Можно их навестить? Они живут за тем леском…

— Что ж, иди,— сказал командир. И Ларик пошёл.

Он шёл и чуть слышно насвистывал. Под ногами в мелких весенних лужицах булькала вода. Было светло от луны. За спиной у Ларика висел его боевой товарищ — военный барабан.

Узнают ли его дома? Нет, младшая сестрёнка, конечно, не узнает. Он нащупал в кармане два розовых пряника. Этот гостинец он давно припас для неё…

Он подошёл к опушке. Как здесь было хорошо! Лес стоял тихий-тихий, весь посеребрённый лунным светом.

Ларик остановился. От высокой ели падала тень. Ларик стоял, укрытый этой чёрной тенью.

 

Вдруг тихо щёлкнула сухая ветка.

Одна справа. Другая слева. За спиной…

На опушку вышли люди. Их было много. Они шли длинной цепью. Винтовки наперевес. Двое остановились почти рядом с Лариком. На плечах белогвардейские погоны. Один офицер сказал другому очень тихо:

Часть солдат идёт со стороны леса. Другая — вдоль железнодорожной линии. Остальные заходят с тыла.

— Мы замкнём их в кольцо и уничтожим,— сказал второй.

И, крадучись, они прошли мимо. Это были враги.

Ларик глубоко вздохнул. Он стоял в тени. Его не заметили.

Ларик потёр ладонью горячий лоб. Всё понятно. Значит, часть солдат идёт из леса. Другие заходят с тыла. Часть — вдоль полотна железной дороги…

Белые хотят замкнуть их отряд в кольцо и уничтожить.

Нужно бежать туда, к своим, к красным. Нужно предупредить, и как можно скорее.

Но разве он успеет? Они могут опередить его. Они могут поймать его по дороге…

Нет! Сделать нужно по-другому.

И Ларик быстро повернул к себе свой боевой барабан, вынул из-за ремня деревянные палочки и, широко взмахнув руками, ударил по барабану.

Тревога!

Это прозвучало, как выстрел, как тысяча коротких ружейных залпов.

Тревога!

Весь лес откликнулся, загудел, забарабанил громким эхом, будто возле каждого дерева стоял маленький смелый барабанщик и бил в боевой барабан.

Ларик стоял под елью и видел, как к нему со всех сторон устремились враги. Но он не двинулся с места. Он только колотил, колотил, колотил в барабан. Это была их последняя песня — песня боевой тревоги.

И только когда что-то ударило Ларика в висок и он упал, барабанные палочки сами выпали у него из рук…

Ларик уже не мог видеть, как навстречу врагу с винтовками наперевес устремились красные бойцы и как побеждённый враг бежал и со стороны леса, и со стороны города, и оттуда, где блестели тонкие линии железнодорожного полотна.

Утром в лесу снова стало тихо. Деревья, стряхивая капли влаги, поднимали к солнцу прозрачные верхушки, и только у старой ели широкие ветви лежали совсем на земле.

 

Бойцы принесли Ларика домой. Глаза его были закрыты.

Барабан был с ним. Только палочки остались в лесу, там, где они выпали у Ларика из рук.

И барабан повесили на стену.

Он прогудел последний раз — громко и печально, будто прощаясь со своим славным боевым товарищем.

Вот что рассказал мальчику старый боевой барабан. Мальчик тихонько слез со стула и на цыпочках вернулся в постель.

Он долго лежал с открытыми глазами, и ему казалось, будто он идёт по широкой красивой улице и крепко колотит в свой новый жёлтый барабанчик. Голос у барабанчика громкий, смелый, и они вместе поют любимую песенку Ларика:

Бам-бара-бам,
Бам-бара-бам!
Впереди всех барабан,
Командир и барабанщик.

Евгений Пермяк. ТАЙНА ЦЕНЫ

 

У дедушки Гордея лёгкая работа была. Он из раковин пуговицы высекал. При дедушке дотошный паренёк-сирота Сергунька за родного внука жил. Всё-то ему знать надо, до сути дойти. Как-то понадобилось Сергуньке обутки, одёжку справить. Вырос из старого и к тому же поизносил. Гордей и говорит ему:

— Пойдём, Сергунька, на берег — хорошие обутки, пригожую одёжку искать.

— А разве её на берегу ищут? — спрашивает Сергунька.

— Пойдём, внук, увидим. Пришли.

— Гляди, внук, сколько сапожонок, рубашонок, порток, картузов на берег волны повыбросили! Знай собирай в мешок,— говорит дед Гордей и не смеётся.

— Да это же раковины, дедушка! Как их наденешь?

— А ты, внук, знай собирай! Дома разберёмся.

Набрали они по мешку раковин, пришли домой, выварили их, пообчистили как надо и за работу принялись. Пуговки высекать стали.

Гордей высекает, Сергунька зачищает. Дед дырочки в пуговичках сверлит, а внук их по дюжине на листки пришивает.

Весело дело идёт.

Много дюжин наделали. Хорошие пуговички получились. Крупные, с радужным отливом. В город поехали, в лавку сдали, расчёт получили. Хватило расчёта на сапоги и на картуз, на рубаху и на штаники, да ещё на чай-сахар, белый хлеб осталось. И новые свёрла купили.

Довольнёшенек дед. Посмеивается, трубочкой попыхивает :

— Гляди, Сергунька, сколько мы всякого добра из раковин добыли!

Задумался дотошный Сергунька, деда спрашивает:

Как же это так получилось, что даровые раковины стоить стали? Новым картузом обернулись, кумачовой рубахой, плисовыми портками, сапогами со скрипом стали?

— Цена в них вошла,— говорит на это дед.

— А когда она в них вошла, дедушка?

— Не ведаю.

— Может быть, при высечке?

— Знал бы, так сказал,— хитрит дед. Хочется ему, что бы внук сам до сути дошёл.

А внук своё:

— Может быть, при сверловке, дедушка? А тот опять хитрит:

— Не ведаю. Тайная это сила для меня. Давно на берег хожу — даровые раковины ношу, а отчего они стоить начинают, когда в них цена входит, ума не приложу. Сходи-ка ты к гончару-кувшиннику. Может быть, у него выведаешь, когда тайная сила цены в даровую глину входит.

Пришёл Сергунька к гончару-кувшиннику. Видит: гончар даровую глину в горе копает, с песком её мнёт и водой разбавляет. Квасит.

Сергунька глаз не спускает. Смотрит, когда в даровую глину цена войдёт.

Кувшинник тем часом бросил комок мятой глины на кружало, завертел его и принялся кувшин выкруживать. Выкружил кувшин, взял другой комок глины мятой, вытянул его, выгнул лебяжьей шеей и на кувшин ручкой приставил. Потом достал резец-палочку и принялся изукрашивать кувшин. Изукрасил его цветами-розами, заморскими птицами, виноградом-смородиной, потом раскрасил кисточкой и обжигать стал.

Обжёг кувшинник кувшин, вынул из печи. Сергунька даже попятился, загляделся на синих птиц с изморозью, на золотой виноград с чернедью. Незнаемой цены кувшин. А когда в него цена вошла, этого он не увидел, и кувшинник толком сказать не может.

— То ли,— говорит,— на кружале, то ли,— говорит,— в печи. А может быть, она от резца-палочки. Сходи-ка лучше, парень, к лодочнику. Он из дерева ценные лодки выдалбливает. Там, может, виднее будет.

Тоже хитёр был дедушкин однокашник. Хотел, чтобы Сергунька сам хитрую тайну цены понял.

Пришёл Сергунька к лодочнику в тайгу. Лодочник в два обхвата даровое дерево валит. Отпилил сколько надо, долбить лодку принялся. Выдолбил, обтесал, распарил, бока распорками развёл. Развернулась лодка. Нос, корма поднялись — цену лодке прибавили.

Смекать Сергунька начал, как и чем лодочник в дерево цену загоняет. К другим глядеть пошёл. К мочальникам, что даровое липовое лыко дерут-мочат, в мочалу треплют, а из мочалы стоящие кули ткут. У берестрвщиков побывал, что из даровой бересты туески-лукошки, пестерьки-сумки на продажу вырабатывают, а До корня цены не дошёл.

И у рыбаков побывал. Рыба тоже даровой в реке плавает, а поймай ее — в ней тайная сила цены объявится. И всюду так. Глядеть — замок прост, а ключа не находится.

К каменотёсу забрёл. Разговорился про ключ цены. А тот ему и говорит:

— Пока сам работать не начнёшь, ключа не найдёшь.

найти. Пробовать

Очень хотелось Сергуньке ключ цены найти. Пробовать стал камни тесать. Не сразу. Сначала подтаскивал. Подтащит камень-другой и ценить его начнёт. В горе лежал камень — даровым был. На место пришёл — стоить начал.

Научил его каменотес бока у камня прямить. Для строительства не какой попало камень идёт — мерный. Отешет Сергунька другой-третий камень. Видит – опять в них цена прибыла.

Фаску научил его каменотес снимать. Как даст Сергунька фаску камню – его цена чуть не в двое вырастет.

Ну, а как пузатые колонки, кудрявые капительки научился Сергунька из камня высекать, тогда и спрашивать больше не стал, в чем тайная сила цены. Сам понял. Понял и решил у дедушки побывать.

Приходит к дедушке и говорит:

‑‑ Я, дедушка, каменотесом стал. Львов-тигров, даже ценных каменных див высекаю. Яшменные пуговки тебе на пробу высек. Бери.

Глядит дед на подарок: одна другой пуговки краше.

‑‑ Большую цену за них дали бы,‑‑ говорит дед Гордей. – А в чем тайная сила цены, выведал?

‑‑ Нет, дедушка, не выведал. Сам дошел, когда работать начал. В руках тайная сила цены. В руках. В моих, в твоих, в Кувшинниковых, лодочниковых – в трудовых руках…

Так открыл Сергунька великую тайну цены. И на что не поглядит теперь – на дом ли, на стол ли, на узорчатую ткань, на ржаной хлеб, на радужные пуговицы, - труд человека видит: цену всех цен, корень всех ценностей-драгоценностей нашей земли и самой жизни.

Аркадий Гайдар. ГОРЯЧИЙ КАМЕНЬ

І

Жил на селе одинокий старик. Был он слаб, плёл корзины, подшивал валенки, сторожил от мальчишек колхозный сад и тем зарабатывал свой хлеб.

Он пришёл на село давно, издалека, но люди сразу поняли, что этот человек немало хватил горя. Был он хром, не по годам сед. От щеки его через губы пролёг кривой, рваный шрам. И поэтому, даже когда он улыбался, лицо его казалось печальным и суровым.

II

Однажды мальчик Ивашка Кудряшкин полез в колхозный сад, чтобы набрать там яблок и тайно насытиться ими до отвала. Но, зацепив штаниной за гвоздь ограды, он свалился в колючий крыжовник, оцарапался, взвыл и тут же был сторожем схвачен.

Конечно, старик мог бы стегануть Ивашку крапивой или, что ещё хуже, отвести его в школу и рассказать там, как было дело.

Но старик сжалился над Ивашкой. Руки у Ивашки были в ссадинах, позади, как овечий хвост, висел клок от штанины, а по красным щекам текли слёзы.

Молча вывел старик через калитку и отпустил перепуганного Ивашку восвояси, так и не дав ему ни одного тычка и даже не сказав вдогонку ни одного слова.

III

От стыда и горя Ивашка забрёл в лес, заблудился и попал на болото. Наконец он устал. Опустился на торчавший из мха голубой камень, но тотчас же с воплем подскочил, так как ему показалось, что он сел на лесную пчелу и она его через дыру штанов больно ужалила.

Однако никакой пчелы на камне не было. Этот камень был, как уголь, горячий, и на плоской поверхности его проступали закрытые глиной буквы.

Ясно, что камень был волшебный,— это Ивашка смекнул сразу! Он сбросил башмак и торопливо начал оббивать каблуком с надписей глину.

И вот он прочёл такую надпись:

КТО СНЕСЁТ ЭТОТ КАМЕНЬ НА ГОРУ И ТАМ РАЗОБЬЁТ ЕГО НА ЧАСТИ, ТОТ ВЕРНЁТ СВОЮ МОЛОДОСТЬ И НАЧНЁТ ЖИТЬ СНАЧАЛА.

Ниже стояла печать, но не простая, круглая, как в сельсовете, и не такая, треугольником, как на талонах в кооперативе, а похитрее: два креста, три хвоста, дырка с палочкой и четыре запятые.

Тут Ивашка Кудряшкин огорчился. Ему было всего восемь лет — девятый. И жить начинать сначала, то есть опять на второй год оставаться в первом классе, ему не хотелось вовсе.

Вот если бы через этот камень, не уча заданных в школе уроков, можно было из первого класса перескакивать сразу в третий — это другое дело!

Но всем и давно уже известно, что такого могущества даже у самых волшебных камней никогда не бывает.

IV

Проходя мимо сада, опечаленный Ивашка опять увидел старика, который, кашляя, часто останавливаясь и передыхая, нёс ведро извёстки, а на плече держал палку с мочальной кистью.

Тогда Ивашка, который был по натуре мальчиком добрым, подумал: «Вот идёт человек, который очень свободно мог хлестнуть меня крапивой. Но он пожалел меня. Дай-ка теперь я его пожалею и верну ему молодость, чтобы он не кашлял, не хромал и не дышал так тяжко».

Вот с какими хорошими мыслями подошёл к старику благородный Ивашка и прямо объяснил ему, в чём дело. Старик сурово поблагодарил Ивашку, но уйти с караула на болото отказался, потому что были ещё на свете такие люди, которые, очень просто, могли бы за это время колхозный сад от фруктов очистить.

И старик приказал Ивашке, чтобы тот сам выволок камень из болота в гору. А он потом придёт туда ненадолго и чем-нибудь скоренько по камню стукнет.

Очень огорчил Ивашку такой поворот дела.

Но рассердить старика отказом он не решился. На следующее утро, захватив крепкий мешок и холщовые рукавицы, чтобы не обжечь о камень руки, отправился Ивашка на болото.

V

Измазавшись грязью и глиной, с трудом вытянул Ивашка камень из болота и, высунув язык, лёг у подножия горы на сухую траву.

«Вот! — думал он.— Теперь вкачу я камень на гору, придёт хромой старик, разобьёт камень, помолодеет и начнёт жить сначала. Люди говорят, что хватил он немало горя. Он стар, одинок, избит, изранен и счастливой жизни, конечно, никогда не видел. А другие люди её видели». На что он, Ивашка, молод, а и то уже три раза такую жизнь видел. Это когда он опаздывал на урок и совсем незнакомый шофёр подвёз его на блестящей легковой машине от конюшни колхозной до самой школы. Это когда весной голыми руками он поймал в канаве большую щуку. И наконец, когда дядя Митрофан взял его с собой в город на весёлый праздник Первое мая.

«Так пусть же и несчастный старик хорошую жизнь увидит»,— великодушно решил Ивашка.

Он встал и терпеливо потянул камень в гору.

VI

И вот перед закатом к измученному и продрогшему Ивашке, который, съёжившись, сушил грязную, промокшую одежду возле горячего камня, пришёл на гору старик.

— Что же ты, дедушка, не принёс ни молотка, ни топора, ни лома? — вскричал удивлённый Ивашка.— Или ты надеешься разбить камень рукою?

— Нет, Ивашка,— отвечал старик,— я не надеюсь разбить его рукой. Я совсем не буду разбивать камень, потому что я не хочу начинать жить сначала.

Тут старик подошёл к изумлённому Ивашке, погладил его по голове. Ивашка почувствовал, что тяжёлая ладонь старика вздрагивает.

— Ты, конечно, думал, что я стар, хром, уродлив и несчастен,— говорил старик Ивашке.— А на самом деле я самый счастливый человек на свете. Ударом бревна мне переломило ногу, но это тогда, когда мы — ещё неумело — валили заборы и строили баррикады, поднимали восстание против царя, которого ты видел только на картинке. Мне вышибли зубы, но это тогда, когда, брошенные в тюрьмы, мы дружно пели революционные песни. Шашкой в бою мне рассекли лицо, но это тогда, когда первые народные полки уже били и громили белую вражескую армию.

На соломе в низком холодном бараке метался я в бреду, больной тифом. И грозней смерти звучали надо мной слова о том, что наша страна в кольце и вражья сила нас одолевает. Но, очнувшись вместе с первым лучом вновь сверкнувшего солнца, узнавал я, что враг опять разбит и что мы опять наступаем.

И, счастливые, с койки на койку, протягивали мы друг другу костлявые руки и робко мечтали тогда о том, что пусть хоть не при нас, а после нас наша страна будет такой вот, какая она сейчас,— могучей и великой. Это ли ещё, глупый Ивашка, не счастье?! И на что мне иная жизнь? Другая молодость? Когда и моя прошла трудно, но ясно и честно!

Тут старик замолчал, достал трубку и закурил.

— Да, дедушка! — тихо сказал тогда Ивашка.— Но раз так, то зачем же я старался и тащил этот камень в гору, когда он очень спокойно мог бы лежать на своём болоте?

— Пусть лежит на виду,— сказал старик,— и ты посмотришь, Ивашка, что из этого будет.

VII

С тех пор прошло много лет, но камень тот так и лежит на той горе неразбитым.

И много около него народу побывало. Подойдут, посмотрят, подумают, качнут головой и идут восвояси.

Был на той горе и я однажды. Что-то у меня была неспокойна совесть, плохое настроение. «А что,— думаю,— дайка я по камню стукну и начну жить сначала!»

Однако постоял-постоял и вовремя одумался.

«Э-э! — думаю, скажут, увидав меня помолодевшим, соседи.— Вот идёт молодой дурак! Не сумел он, видно, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет то же начинать сначала».

Скрутил я тогда табачную цигарку. Прикурил, чтобы не тратить спичек, от горячего камня. И пошёл прочь — своей дорогой.

Валентина Осеева. Волшебная иголочка

Жила-была Машенька-рукодельница, и была у неё волшебная иголочка. Сошьёт Маша платье — само себя платье стирает и гладит. Разошьёт скатерть пряниками да конфетками, постелет на стол, глядь — и впрямь сладости появляются на столе. Любила Маша свою иголочку, берегла её пуще глаза и всё-таки не уберегла. Пошла как-то в лес по ягоды и потеряла. Искала, искала, всю травку обшарила — нет как нет её иголочки. Села Машенька под дерево и давай плакать.

Пожалел девочку Ёжик, вылез из норки и дал ей свою иголку:

— Возьми, Машенька, может, она тебе пригодится!

Поблагодарила его Маша, взяла иголочку, а сама подумала: «Не такая моя была».

И снова давай плакать.

Увидела её слёзы высокая старая Сосна — бросила ей свою иголку:

— Возьми, Машенька, может, она тебе пригодится!

Взяла Машенька, поклонилась Сосне низко и пошла по

лесу. Идёт, слёзы утирает, а сама думает: «Не такая эта иголочка* моя лучше была».

Вот повстречался ей Шелкопряд, идёт — шёлк прядёт, весь шёлковой ниткой обмотался.

— Возьми, Машенька, мой шёлковый моточек, может, он тебе пригодится.

Поблагодарила его девочка и стала спрашивать:

— Шелкопряд, Шелкопряд, ты давно в лесу живёшь, давно шёлк прядёшь, золотые нитки делаешь из шёлка, не знаешь ли, где моя иголка?

Задумался Шелкопряд, покачал головой…

— Иголка твоя, Машенька, у Бабы-Яги — костяной ноги. В избушке на курьих ножках. Только нет туда ни пути, ни дорожки. Мудрено Достать её оттуда.

Стала Машенька просить его рассказать, где Баба-Яга — костяная нога живёт.

Рассказал ей всё Шелкопряд:

Идти туда надо не за солнцем, а за тучкой,
По крапивке да по колючкам,
По овражкам да по болотцу
До самого старого колодца.
Там и птицы гнёзд не вьют,
Одни жабы да змеи живут,
Да стоит избушка на курьих ножках,
Сама Баба-Яга сидит у окошка,
Вышивает себе ковёр-самолёт,
Горе тому, кто туда пойдёт.
Не ходи, Машенька, забудь свою иголку,
Возьми лучше мой моточек шелку!

Поклонилась Машенька Шелкопряду в пояс, взяла шёлку моточек и пошла, а Шелкопряд ей вслед кричит:

— Не ходи, Машенька, не ходи!

У Бабы-Яги избушка на курьих ножках, На курьих ножках в одно окошко. Сторожит избушку большая Сова, Из трубы торчит Совиная голова, Ночью Баба-Яга твоей иголкой шьёт, Вышивает себе ковёр-самолёт. Горе, горе тому, кто туда пойдёт!

Страшно Машеньке к Бабе-Яге идти, да жалко ей свою иголочку.

Вот выбрала она в небе тёмную тучку,
Повела её тучка
По крапиве да по колючкам
До самого старого колодца,
До зелёного мутного болотца,
Туда, где жабы да змеи живут,
Туда, где птицы свои гнёзда не вьют.
Видит Маша избушку на курьих ножках,
Сама Баба-Яга сидит у окошка,
А из трубы торчит Совиная голова…

Увидела Машу страшная Сова да как заохает, закричит на весь лес:

— Ох-хо-хо-хо! Кто здесь? Кто здесь?

Испугалась Маша, подкосились у неё ноги от страха. А Сова глазами ворочает, и глаза у неё, как фонари, светятся, один жёлтый, другой зелёный, всё кругом от них жёлто да зелено!

Видит Машенька, некуда деться ей, поклонилась Сове низко и просит:

— Позволь, Совушка, Бабу-Ягу повидать. У меня к ней дело есть!

Засмеялась Сова, заохала, а Баба-Яга ей из окошка кричит:

— Сова моя, Совушка, само жаркое к нам в печку лезет!

И говорит она девочке так ласково:

— Входи, Машенька, входи!
Я сама тебе все двери открою,
Сама их за тобой и закрою!

Подошла Машенька к избушке и видит: одна дверь железным засовом задвинута, на другой тяжёлый замок висит, на третьей — литая цепь.

Бросила ей Сова три перышка.

— Открой,— говорит,— двери да входи поскорее!

Взяла Маша одно перышко, приложила к засову — открылась первая дверь, приложила второе перышко к замку— открылась вторая дверь, приложила она третье пёрышко к литой цепи — упала цепь на пол, открылась перед ней третья дверь! Вошла Маша в избушку и видит: сидит Баба-Яга у окошка, нитки на веретено мотает, а на полу ковёр лежит, на нём крылья шёлком вышиты и Машина иголочка в недошитое крыло воткнута.

Бросилась Маша к иголочке, а Баба-Яга как ударит помелом об пол, как закричит:

— Не трогай мой ковёр-самолёт! Подмети избу, наколи дров, истопи печку, вот кончу ковёр, зажарю тебя и съем!

Схватила иголочку Баба-Яга, шьёт и приговаривает:

Девчонка, девчонка, завтра ночью.
Ковёр дошью да с Совушкой-Совой попирую,
А ты гляди, чтобы избу подмела
И сама бы в печке была!
Молчит Машенька, не откликается,
А ночка чёрная уже надвигается…

Улетела чуть свет Баба-Яга, а Машенька скорей села ковёр дошивать. Шьёт она, шьёт, головы не поднимает, уж три стебелька осталось ей дошить, как вдруг загудела вся чаща вокруг, затряслась, задрожала избушка, потемнело синее небо — возвратилась Баба-Яга и спрашивает:

Сова моя, Совушка,
Хорошо ли ты ела и пила?
Вкусная ль девчонка была?
Застонала, заохала Сова:
Не ела, не пила Совиная голова,
А девчонка твоя живёхонька-жива.
Печку не топила, себя не варила,
Ничем меня не кормила.

Вскочила Баба-Яга в избу, а иголочка Машеньке шепчет:

— Вынь иголочку сосновую,
Положи на ковёр как новую,
Меня спрячь подальше!

Улетела опять Баба-Яга, а Машенька скорей за дело принялась: шьёт-вышивает, головы не поднимает, а Сова ей кричит:

— Девчонка, девчонка, почему из трубы дым не поднимается?

Отвечает ей Машенька:

— Сова моя, Совушка,
Плохо печь разгорается.

А сама дрова кладёт, огонь разжигает. А Сова опять:

— Девчонка, девчонка, кипит ли вода в котле?

А Машенька ей отвечает:

— Не кипит вода в котле.

Стоит котёл на столе.

А сама ставит на огонь котёл с водой и опять за работу садится. Шьёт Машенька, шьёт, так и бегает иголочка по ковру, а Сова опять кричит:

— Топи печку, я есть хочу!

Подложила Маша дров, пошёл дым к Сове.

— Девчонка, девчонка! — кричит Сова.— Садись в горшок, накройся крышкой и полезай в печь!

А Маша и говорит:

— Я бы рада тебе, Совушка, угодить, да в горшке воды нет!

А сама все шьёт да шьёт, уж один стебелёк ей остался.

Вынула у себя Сова перышко и бросила ей в окошко:

— На, открой дверь, сходи за водой, да смотри мне, коль увижу, что ты бежать собираешься, кликну Бабу-Ягу, она

тебя живо догонит!

Открыла Машенька дверь и говорит:

— Сова моя, Совушка, сойди в избу да покажи, как надо в горшок садиться, как крышкой накрыться.

Рассердилась Сова да как прыгнет в трубу и в котёл угодила! Задвинула Маша заслонку, а сама села ковёр дошивать. Как вдруг задрожала земля, зашумело всё вокруг, вырвалась у Маши из рук иголочка:

Бежим, Машенька, скорей,
Открывай трое дверей,
Бери ковёр-самолёт,
Беда на нас идёт!

Схватила Машенька ковёр-самолёт, открыла Совиным перышком двери и побежала. Прибежала в лес, села под Сосной ковёр дошивать. Белеет в руках проворная иголочка, блестит, переливается шёлковый моточек ниток, совсем немножко остаётся дошить Маше.

А Баба-Яга вскочила в избушку, потянула носом воздух и кричит:

Сова моя, Совушка,
Где ты гуляешь,
Почему меня не встречаешь?

Вытащила она из печки котёл, взяла большую ложку, ест и похваливает:

До чего девчонка вкусна,
До чего похлёбка жирна!

Съела она всю похлёбку до самого донышка, глядит — а на донышке Совиные перышки! Глянула на стенку, где ковёр висел, а ковра-то и нет! Догадалась она тут, в чём дело, затряслась от злости, схватила себя за седые космы и давай по избе кататься:

Я тебя, я тебя
За Совушку-Сову
В клочки разорву!

Села она на своё помело и взвилась в воздух; летит, сама себя веником пришпоривает.

А Машенька под Сосной сидит, шьёт, торопится, уж последний стежок ей остаётся. Спрашивает она Сосну высокую:

Сосна моя милая,
Далеко ли ещё Баба-Яга?

Отвечает ей Сосна:

Пролетела Баба-Яга Зелёные Луга,
Помелом взмахнула, на лес повернула…

Ещё пуще торопится Машенька, уж совсем ей немного остаётся, да нечем дошить, кончились у неё нитки шёлковые. Заплакала Машенька. Вдруг откуда ни возьмись — Шелкопряд:

Не плачь, Машенька, на тебе шёлку,
Вдень мою нитку в иголку!

Взяла Маша нитку и опять шьёт.

Вдруг закачались деревья, поднялась дыбом трава, налетела Баба-Яга как вихрь! Да не успела она на землю спуститься, как подставила ей Сосна свои ветки, запуталась она в них и прямо около Маши на землю упала.

А уж Машенька последний стежок дошила и ковёр-самолёт расстелила, только сесть на него остаётся.

А Баба-Яга уже с земли поднимается. Бросила в неё Маша ежиную иголку: прибежал старый Ёж, кинулся Бабе-Яге в ноги, колет её своими иголками, не даёт с земли встать. А Машенька тем временем на ковёр вскочила, взвился ковёр-самолёт под самые облака и в одну секунду домчал Машеньку домой.

Стала жить она, поживать, шить-вышивать людям на пользу, себе на радость, а иголочку свою берегла пуще глаза. А Бабу-Ягу затолкали ежи в болото, там она и затонула на веки вечные.

Владимир Воробьев. СТЁПА-НЕДОТЁПА

Ходил Стёпа по селу. Не причёсан. Не умыт. На одной ноге сапог, на другой — ботинок.

И смеялись над ним всем селом. И бранили его всем колхозом.

Гляди, Стёпка пошёл, глаза заспанные!
Недотёпа идёт, распоясанный.
Не пора ли, Степан, человеком стать?
Не пора ль тебе за работу взяться?
Однажды Стёпа сказал колхозникам:

— Буду землю па-ахать,— и в кулак зевнул.

Дали ему колхозники трактор. Показали, как мотор заводить. Как руль крутить. Куда заливать горючее, а куда воду. И стал Стёпа трактористом.

Взялся поле пахать.

Вот пашет он день. Запахал поле вдоль. На второй день наскучило. Начал поле поперёк пахать. А на третий день и вовсе горе его взяло.

— Ты плохая машина,— сказал он трактору.— Сам железный, а есть просишь. Горючее, как телёнок молоко, сосёшь. Ты у меня без горючего поработай.

И заправил трактор одной водой.

Принялся Стёпа трактор заводить. А он не заводится. Молчит, не урчит. Посреди поля стоит. Как вкопанный. Фарами на Стёпу уставился.

Позвал Стёпа колхозников. Жалуется:

— Трактор плохой! Не хочет работать. Не хочет за собой плуг таскать.

— Экий ты Недотёпа! — рассердились колхозники.— Не бывать тебе, Недотёпа, трактористом.

И дали ему лошадь с телегой. Велели навоз на поле вывозить.

Стал Недотёпа коновозчиком. Лошадь ему досталась сильная. Телега большая. Навозу много. И поле близко.

Возил Стёпа навоз день. На второй ему наскучило. А на третий и вовсе горе его взяло.

— Ты плохая лошадь,— сказал он лошади.— У самой четыре ноги, а везёшь один воз.

И впряг её в четыре воза. Принялся Стёпа лошадь погонять :

— Но, но!

А она не идёт, четыре воза не везёт. Стоит посреди двора как вкопанная. Только ушами прядёт. Умными глазами на Стёпу поглядывает.

Позвал Стёпа колхозников. Жалуется:

— Плохая лошадь! Не хочет работать. Не хочет навоз в поле возить.

— Экий ты Недотёпа! — рассердились колхозники. — Не бывать тебе, Недотёпа, ездовым.

И дали ему стадо свиней пасти. Обрадовался Стёпа. На свиньях не пахать, не возить. Ни горючего им не надо, ни сбруи.

Вот пасёт он стадо свиней день. На второй наскучило. А на третий и вовсе горе его взяло.

— Свиньи вы, свиньи и есть,— сказал он свиньям.— Не умеете прилично вести себя на прогулке. Будете теперь у меня парами ходить, как ребята-школьники.

Связал Стёпа свиней хвостами попарно и по селу повёл. А свиньи не хотят в парах ходить. Визжат, верещат на чём свет стоит. Друг на дружку валятся.

Увидали это колхозники — сами к Стёпе бегут, бранятся :

— Эх ты, Недотёпа! Ничего ты делать толком не можешь. Не бывать тебе, видно, Недотёпа, колхозником…

Где сейчас Стёпа-Недотёпа? Куда пошёл? Неизвестно. Но кто его встретит — узнает сразу.

Не причёсан, не умыт. На одной ноге сапог, на другой — ботинок. И глаза заспанные.

Евгений Пермяк. ТРУДОВОЙ ОГОНЕК

У одной вдовы сын рос. Да такой пригожий, даже соседи налюбоваться на него не могли. А про мать и говорить нечего. Рукой-ногой ему шевельнуть не даёт. Всё сама да сама. Дрова-воду носит, пашет-жнёт-косит, на стороне работёнку прихватывает — лаковые сапоги да звонкую гармонь сыну зарабатывает.

Вырос у матери сын. Кудри кованым золотом вьются. Уста алые сами собой смеются. Красавец. Жених. А невесты не находится. Ни одна за него не идёт. Отворачиваются.

Что за чудеса?

А чудес тут никаких нет. Дело простое. Чужой травой в трудовом поле сын вырос. С руками — безрукий, с ногами — безногий. Ни сено косить, ни дрова рубить. Ни ковать, ни пахать. Ни корзины плести, ни двор мести, ни коров пасти.

Солому метал — с телеги упал. Рыбу ловил — в пруд угодил, еле вытащили. Дрова носил — живот занозил. Кто такого товарищем назовёт?

Хороводы водить не зазывают. Работать напарником не принимают. Маменькиным божком, лаковым сапожком кличут. Круглым неумельником, на завалинке посидельником дразнят. Пустоцветом величают.

Малые ребятишки и те смеются. Каково это ему?

Затосковал парень, зарыдал. Так-то он зарыдал — кирпичная печь и та вздохнула. Дубовые стены избы и те разжалобились. Пол тоскливо заскрипел. Потолок насупился, почернел, задумался. Жалеют!

А он в три ручья слёзы льёт, приговаривает:

— Зачем ты меня, матушка, так любила? Для чего ты меня, родимая, в безделье холила, в лености пестовала, в неумельности вырастила? Куда я теперь с моими руками белыми, квёлыми, неумелыми?

Похолодела мать, обмерла. А ответить нечего.

Чистую правду ей в лицо горькими слезами сын выплеснул. Поняла мать, что её слепая любовь злосчастьем сыновним обернулась.

Ночи не спит сын — как дальше жить, не знает. Днём места не находит. Только нет на свете таких слёз, которые не выплакиваются, такого горя, которое не размыкивается, такой думы, которая не додумывается. Не зря говорят, что в тяжкий час и печь разумеет, стены помогают, потолок судит, половицы с умом поскрипывают.

Наскрипели они ему, что надо, утешили. Слёзы высушили, добрый совет дали.

Обул сын тяжёлые отцовские сапоги, надел его рабочую одёжу и пошёл по белому свету бездельные годы навёрстывать — заново расти.

Нелегко было рослому парню в подпасках ходить, в двадцать один год с топором знакомство сводить, гвоздь в стену учиться бить, руки белые, квёлые, неумелые на ветру дубить.

Знают только лютый мороз да жаркое солнышко, какими трудами кудрявый сын до дела дошёл. Мастером домой вернулся. На ткачихе женился, тоже не из последних мастериц. Как родную её полюбила старая мать, особенно когда она ей внуков родила. До того пригожие они росли, хоть на карточку снимай да в рамку ставь.

Без ума любила их бабушка, только пестовала с умом. Не как сына.

Кровью, бывало, жалостливое старухино сердце обливается, когда старшенький внук в трескучий мороз дрова пилить собирается. Сердце старухе своё твердит: «Не пускай, пожалей, ознобится». А она: «Иди, милый внук-богатырь! Дубей на ветру. С морозом спорь. Отцовскую трудовую славу своим трудом подпирай».

У внучки, бывало, глазёнки слипаются, ручонки еле веретено крутят, а бабушка ей: «Ах какая у нас тонкопряха растёт проворная, да неустанная, да дрёме-сну неподатливая!»

Замиловать бы девчоночку, по пальчику бы её ловкие ручки перецеловать, а старуха изъян в пряже ищет. То в нитке тонина неровна, то слабина одолевает. На изъяны укажет и хорошее заметит. Да не просто так, а дорогой бабушкиной лаской, редким огневым словом душу девчонке осветит и согреет.

Попусту, бывало, самого любимого, меньшого внука не приласкает. За работу жалует. Не велик труд чашку подать или там лукошко с угольями к самовару поднести, а для четырёхгодовалого и это за работу меряется.

Как про такого за столом при всей семье не сказать: «Меньшой-то у нас трудовым человеком растёт. Веник подаёт. Угли подносит. Самовар караулит. Кошку кормит».

А тот, до ушей от радости красный, сидит да на ус мотает и думает: «Какое бы ещё дело сделать, чтобы у бабушки в чести быть?» Сам себе работу ищет, дело придумывает.

Мастерами, мастерицами вырастила бабушка своих внучат. И кудри у них к лицу вьются, и дорогая лента в косе по заслугам красуется, и лаковые сапоги по делам горят. Трудовой завязи люди. Умельники. В бабушку.

Пришла трудовая власть в нашу державу. Не дожила до этих светлых дней мать-бабушка. Только и умереть не умерла.

Когда старшего внука за доменную работу награждали, горновые-то его и спрашивают:

— В кого ты, кудряш, богатырём стал? Откуда в тебе такой жар доменный?

А тот малость вздохнул, да и отвечает:

— От бабушки. В работе она меня выпестовала, в труде вырастила. От неё и огонь во мне.

А внучка-ткачиха старшему брату в подпев:

— И у меня от неё нитка не рвётся — ситец смеётся.

Она меня звонкие нитки прясть выучила. Она солнечный уток' в мою трудовую основу заткала.

1 Уток — поперечные нити ткани.

2 Основа — продольные нити ткани.

А младшенький внук — хлебороб — отобрал самые всхожие, самые мудрые бабушкины слова и светлыми сказками глубоко запахал их в людской памяти. Глубоко запахал, чтобы не забыли. Не забыли да другим пересказывали. Пересказывали да в живых юных душах трудовой негасимый огонёк зажигали.

Ольга Романченко. ВИТЯ В СТРАНЕ ЛОДЫРАНТИИ

То ли под Рязанью, то ли под Казанью, то ли в самой столице— Москве живёт пионер Витя. Этот самый Витя ещё недавно был первым лодырем на свете.

Поехал Витя первый раз в жизни в пионерский лагерь. Неделю лодырничал, другую, третья наступила. Все ребята что-то мастерят, по кухне да по столовой дежурят, а Витя в тени сидит, прохлаждается. И чем дольше сидит, тем ему скучнее становится.

Вот и в то утро, когда с ним необыкновенная история приключилась, сидел Витя под деревом, глядел по сторонам.

Вдруг неведомая сила приподняла Витю и поставила на ноги. Он почувствовал, что теперь мчится изо всех сил, всё быстрее и быстрее — ноги сами несут его и он не может остановиться.

Ноги сами собой свернули в одну сторону, в другую. Затрещали кусты, ветки хлестнули Витю по лицу, расцарапали не прикрытые майкой плечи. Ноги вынесли Витю на большую поляну и остановились.

Такой поляны Витя сроду не видывал. Трава на ней росла синяя, лиловая, красная, и вся узорами, как на ковре. А посреди этого ковра стоял удивительный человечек.

Было похоже, что кто-то взял мешок, вырезал в нём дыру для головы, две дыры для рук и сунул туда толстого мальчишку. Потом взял два кожаных лаптя — без шнурков, без пуговиц и — впихнул в эти лапти мальчишкины ноги.

И вот теперь мальчишка стоял посреди поляны и таращился на Витю. Волосы у мальчишки росли как попало, щёки были круглые, пухлые: ни дать ни взять — две подушки!

Витя нагнул голову, долго разглядывал свои тапочки, потом спросил с угрозой:

— Ты чего?

Но мальчишка широко улыбнулся, пропищал тоненько :

— Здравствуй, мальчик! Как поживаешь? Меня зовут Вялик, давай дружить.

Витя покосился на него и ничего не ответил. Мальчишка пропищал снова:

— А тебя как зовут? Хочешь шоколадку?

— Где она у тебя? Покажи,— сказал Витя.

Вялик поднял руку, и Витя вправду увидел на его пухлой розовой ладони настоящую, в яркой обёртке шоколадку. Обёртка слетела, и шоколадка оказалась в руках у Вити.

— Ладно, я догадался,— сказал Витя.— Ты из соседнего лагеря. Вы небось к костру готовитесь, ты и вырядился…

— Из ла-ге-ря? — удивлённо переспросил Вялик.— У нас тут никакой не лагерь, а страна. Лодырантия. Волшебная.

— Ладно, ладно,— нахмурился Витя,— ты меня не разыгрывай. Думаешь, если шоколадку дал…

Но Витя не договорил. Потому что увидел дерево… Вообще это была бы самая обыкновенная рябина, если бы не игрушки. Как висят где-нибудь в саду яблоки или груши, так с веток дерева свисали заводные автомашины и мотоциклы, куклы, шахматные доски, разные коробки с играми. А за рябиной стоял клён, увешанный тортами, конфетами и мороженым — в стаканчиках, на палочках, в серебряных обёртках.

— Ты чего испугался? Сорви, пожалуйста. Сколько хочешь,— сказал Вялик равнодушно и вздохнул. Он вообще то и дело вздыхал и говорил с трудом, медленно, будто подолгу припоминал каждое слово.

Витя подошёл к клёну и сорвал мороженое, потом ещё одно. Подумал и сорвал самую большую шоколадку, за ней — несколько ирисок. И тут же заметил, что на месте сорванных конфет и мороженого сразу выросли новые, точно такие же.

Витя попятился от дерева и рассыпал ириски.

— Ешь, не бойся,— вздохнул Вялик. Но Витя отошёл ещё дальше и со страхом огляделся.

— Вот видишь,— укорил его Вялик,— я ж тебе сказал… У нас тут волшебная страна. Лодырантия. У нас любые желания исполняются.

— А у меня тоже любое желание исполнится? — осторожно спросил Витя.

— Обязательно исполнится,— важно пообещал Вялик.

Тогда Витя успокоился. Значит, он в любую минуту — стоит только захотеть — снова окажется в своём лагере.

Витя подошёл к дереву с игрушками и сорвал себе модель подводной лодки, заводной самолёт, настольный футбол. Он хотел сорвать шахматы, домино, беговые коньки, но тут Вялик остановил его:

— Охота тебе столько тащить! Просто я захочу, и всё это будет у нас дома.

Вялик говорил «захочу — и будет» так же, как другие говорят «возьму да сделаю».

Витя сложил игрушки под деревом и весело побежал по светлой песчаной дорожке к высоким разноцветным домам. Неповоротливый Вялик пыхтел и топал вслед за ним.

Голубая речка пересекла дорогу.

— Хочешь лодку? — отдуваясь спросил Вялик.

Конечно, Витя хотел, но не успел он даже сказать об этом, а красная лодочка уже выплыла из-за поворота. Тонкие вёсла плавно гребли. Мальчики прыгнули в лодку.

— Ох, до чего я грести люблю! — обрадовался Витя.

Но вёсла вырвались из Витиных рук и снова плавно поднимались и опускались, направляя лодку на середину реки.

Ну и удивительно же было в этой стране Лодырантии! По берегам реки бегали львы и тигры и мурлыкали ласково, точно домашние кошки. Мимо проплывали дома — золотые, серебряные, стеклянные, из конфет, из кубиков. А вдали Витя увидел диковинную гору. К верхушке горы была приделана самоварная труба, и из трубы шёл дым.

— Что это? — спросил Витя.

— Вулкан называется. Гора такая. Она внутри вся раскалённая…

— Это я знаю, мне папа читал,— сказал Витя.— Я думал, эти горы где-то очень далеко бывают.

— Она и была далеко,— ответил Вялик.— Но один мальчик захотел — и она к нам переехала. А маленькая девочка смотрела, смотрела и говорит: «Прямо из горы дым идёт? Так не бывает! Трубу надо». Труба сразу и приделалась.

Лодка причалила. Вялик тяжело вывалился из неё и повёл Витю к высокому стеклянному дому.

— Кнопку в лифте, чур, я буду нажимать,— торопливо сказал Витя. Но вместо лифта к их ногам опустился мягкий бархатный диванчик. Они уселись, и диванчик взлетел вверх.

— А где твои папа с мамой? — спросил Витя, оглядывая совсем пустую большую комнату.

— На что они мне? — усмехнулся Вялик.— Только и знай будут говорить: того не надо, этого не смей. У нас всё само делается — к чему мне папа с мамой?

Вите стало страшно даже говорить об этом. Он спросил:

— А фотоаппарат у тебя есть?

И в ту же минуту перед мальчиками на трёх ногах запрыгал настоящий фотоаппарат, точь-в-точь такой, какой мама обещала купить Вите, если он будет хорошо учиться в пятом классе.

— Поучи меня снимать,— попросил Витя Вялика.

Но аппарат уставился на мальчиков круглым глазом и бойко защёлкал затвором. Потом штатив браво, как солдат, повернулся к окну, пристукнув металлической ногой. Он наклонялся в одну, в другую сторону, поднимался выше, опускался ниже и щёлкал, щёлкал без конца. Наконец штатив, будто от усталости, подогнулся в металлических коленях и прилёг на пол. Через несколько минут на окне появилась пачка снимков, но Витя даже не стал их разглядывать. Ведь готовые снимки можно получить в любой фотографии.

А Вите так хотелось хоть разочек щёлкнуть самому!..

— Эх,— сказал Витя,— в волейбол бы сыграть, что ли!

— Пожалуйста,— вежливо согласился Вялик.— У нас волейбол всегда играется.

В самом деле, за прозрачной стеной дома, внизу, шла игра в волейбол. Но что это была за игра! Круглый плотный мяч сам по себе вертелся, прыгал через сетку, озорно уходил на аут. Одна половина площадки была белая, другая— коричневая. Чёрный репродуктор деловито сообщал: «Три — два в пользу коричневых! Четыре — два в пользу коричневых!» А вокруг площадки толпились унылые, похожие на Вялика, мальчишки и девчонки и равнодушно смотрели на игру.

— Ну и страна,— сказал Витя со вздохом, он тоже почему-то стал часто вздыхать. — Про неё хоть в учебниках-то написано?

— Не знаю,— вздохнул и Вялик.— Я учебников не читаю. У нас в школу только мои тетрадки ходят. Ручки сами пишут, тетрадки сами отметки получают. Отметки у меня всегда хорошие.

— Откуда вы взялись такие? — допытывался Витя.— И всегда у вас так скучно было?

Тогда Вялик усадил Витю на откуда-то взявшийся ковёр с подушками и рассказал, как встретились однажды несколько отъявленных лодырей. Они мешали всем людям, но думали, что это люди им мешают, заставляют что-то делать, а они искали место, где можно прожить, ничего не делая. Долго они так ходили, и ленивый ученик Вялик — тогда его звали по-другому: Валя — ходил вместе с ними. Шли они, шли и добрались до избы доброго волшебника. Послушал старик жалобы лодырей, засмеялся и увёл их всех в заколдованную страну Лодырантию.

— Ой, Вялик,— сказал Витя,— это ведь был совсем не добрый, а очень злой волшебник…

Вялик молча пожал плечами. Он очень устал, пока говорил, стал совсем сонный и бледный. И смотрел на Витю такими глазами, как будто разучился понимать все слова.

А Вите показалось, что у него самого плечи согнулись и опустились, тело стало рыхлым и дряблым, точно старая подушка.

В комнате неожиданно появился большой стол, а на столе тарелки с душистым супом, горами котлет, пирожками и вазами варенья. То ли Витя объелся конфетами и мороженым, то ли ещё отчего, но есть ему не хотелось. Вялик тоже со вздохом отвернулся от обеда. Стол сделался прозрачным и растаял в воздухе. Уплыло к потолку желтоватое облачко душистого пара.

Витя начал трясти Вялика за плечи:

— Бежим отсюда! Скорее!

Но Вялик лишь бессмысленно моргал, глядя на него. Витя бросился к окну.

— Эй, ребята! — закричал он.— Сюда, ко мне!

Некоторые из унылых детей удивлённо посмотрели на него, а другие даже головы не подняли. Наверно, они от безделья порастеряли все человеческие слова и не поняли, о чём кричит им незнакомый мальчик.

— Ой,— жалобно вскрикнул Витя,— ой, в лагерь хочу!

И вдруг Витины ноги оторвались от пола и, как прежде, стремительно понесли его. Витя со свистом съехал вниз по лестнице, промчался мимо огнедышащей горы с самоварной трубой, перемахнул через речку, едва не сбил жалобно мяукнувшего тигра. Он уже приближался к границе страны Лодырантии, но тут перед ним выросла грозная тень.

— Так вот ты где! — услышал Витя голос своей вожатой Люси.— Купаться бегал, да? Я тебя по всему лагерю ищу.

Витя забормотал, что он вовсе даже не добежал до речки, потому что повстречал необыкновенного мальчика Вялика. Вялику нужно как можно быстрее помочь и нужно спасать всех лодырей, а то им будет очень-очень плохо…

— Что? — сердито переспросила Люся.— Каких лодырей? Сам от каждого дела прячешься… Ой, а может, ты на солнце перегрелся? Ах, мальчишки, мальчишки…

И Люся потащила перепуганного Витю к доктору. А он то и дело оглядывался назад, туда, где невидимая глазу проходила между кустов тайная граница страшной, унылой Лодырантии.

Андрей Платонов. Неизвестный цветок

Жил на свете маленький цветок. Никто и не знал, что он есть на земле. Он рос один на пустыре; коровы и козы не ходили туда, и дети из пионерского лагеря там никогда не играли. На пустыре трава не росла, а лежали одни старые серые камни, и меж ними была сухая мёртвая глина. Лишь один ветер гулял по пустырю; как дедушка-сеятель, ветер носил семена и сеял их всюду — ив чёрную влажную землю, и на голый каменный пустырь. В чёрной доброй земле из семян рождались цветы и травы, а в камне и глине семена умирали.

А однажды упало из ветра одно семечко, и приютилось оно в ямке меж камнем и глиной. Долго томилось это семечко, а потом напиталось росой, распалось, выпустило из себя тонкие волоски корешка, впилось ими в камень и в глину и стало расти.

Так начал жить на свете тот маленький цветок. Нечем было ему питаться в камне и в глине; капли дождя, упавшие с неба, сходили по верху земли и не проникали до его корня, а цветок всё жил и жил и рос помаленьку выше. Он поднимал листья против ветра, и ветер утихал возле цветка ; из ветра упадали на глину пылинки, что принёс ветер с чёрной тучной земли; и в тех пылинках находилась пища цветку, но пылинки были сухие. Чтобы смочить их, цветок всю ночь сторожил росу и собирал её по каплям на свои листья. А когда листья тяжелели от росы, цветок опускал их, и роса падала вниз; она увлажняла чёрные земляные пылинки, что принёс ветер, и разъедала мёртвую глину.

Днём цветок сторожил ветер, а ночью росу. Он трудился день и ночь, чтобы жить и не умереть. Он вырастил свои листья большими, чтобы они могли останавливать ветер и собирать росу. Однако трудно было цветку питаться от одних пылинок, что выпали из ветра, и ещё собирать для них росу. Но он нуждался в жизни и превозмогал терпеньем свою боль от голода и усталости. Лишь один раз в сутки цветок радовался: когда первый луч утреннего солнца касался его утомлённых листьев.

Если же ветер подолгу не приходил на пустырь, плохо тогда становилось маленькому цветку, и уже не хватало у него сил жить и расти.

Цветок, однако, не хотел жить печалью; поэтому, когда ему бывало совсем горестно, он дремал. Всё же он постоянно старался расти, если даже корни его глодали голый камень и сухую глину. В такое время листья его не могли напитаться полной силой и стать зелёными: одна жилка у них была синяя, другая красная, третья голубая или золотого цвета. Недоставало еды, и мученье его обозначалось в листьях разными цветами. Сам цветок, однако, этого не знал: он ведь был слепой и не видел себя, какой он есть.

В середине лета цветок распустил венчик кверху. До этого он был похож на травку, а теперь стал настоящим цветком. Венчик у него был составлен из лепестков простого светлого цвета, ясного и сильного, как у звезды. И, как звезда, он светился живым мерцающим огнём, и его видно было даже в тёмную ночь. А когда ветер приходил на пустырь, он всегда касался цветка и уносил его запах с собою.

И вот шла однажды поутру девочка Даша мимо того пустыря. Она жила с подругами в пионерском лагере, а нынче утром проснулась и заскучала по матери. Она написала матери письмо и понесла письмо на станцию, чтобы оно скорее дошло. По дороге Даша целовала конверт с письмом и завидовала ему, что он увидит мать скорее, чем она.

На краю пустыря Даша почувствовала благоухание. Она поглядела вокруг. Вблизи никаких цветов не было, по тропинке росла одна маленькая травка, а пустырь был вовсе голый; но ветер шёл с пустыря и приносил оттуда тихий запах, как зовущий голос маленькой неизвестной жизни, Даша вспомнила одну сказку, её давно рассказывала ей мать. Мать говорила о цветке, который всё грустил по своей матери — розе, но плакать он не мог, и только в благоухании проходила его грусть.

«Может, этот цветок скучает там по своей матери, как я?» —подумала Даша.

Она пошла в пустырь и увидела около камня тот маленький цветок. Даша никогда ещё не видела такого цветка — ни в поле, ни в лесу, ни в книге на картинке, ни в ботаническом саду, нигде. Она села на землю возле цветка и спросила его:

‑‑ Отчего ты такой?

‑‑ Не знаю,— ответил цветок.

‑‑ А отчего ты на других непохожий?

Цветок опять не знал, что сказать. Но он впервые так близко слышал голос человека, впервые кто-то смотрел на него, и он не хотел обидеть Дашу молчанием.

‑‑ Оттого, что мне трудно, — ответил цветок.

‑‑ А как тебя зовут? — спросила Даша.

‑‑ Меня никто не зовёт,— сказал маленький цветок, — я один живу.

Даша осмотрелась в пустыре.

‑‑ Тут камень, тут глина,— сказала она.— Как же ты один живёшь, как же ты из глины вырос и не умер, маленький такой?

‑‑ Не знаю,— ответил цветок.

Даша склонилась к нему и поцеловала его в светящуюся головку.

На другой день в гости к маленькому цветку пришли все пионеры. Даша привела их, но ещё задолго, не доходя до пустыря, она велела всем вздохнуть и сказала:

— Слышите, как хорошо пахнет? Это он так дышит.

Пионеры долго стояли вокруг маленького цветка и любовались им, как героем. Потом они обошли весь пустырь, измерили его шагами и сосчитали, сколько нужно привезти тачек с навозом и золою, чтобы удобрить мёртвую глину.

Они хотели, чтобы и на пустыре земля стала доброй. Тогда и маленький цветок, неизвестный по имени, отдохнёт, а из семян его вырастут и не погибнут прекрасные дети, самые лучшие, сияющие светом цветы, которых нету нигде.

Четыре дня работали пионеры, удобряя землю на пустыре. А после того они ходили путешествовать в другие поля и леса и больше на пустырь не приходили. Только Даша пришла однажды, чтобы проститься с маленьким цветком. Лето уже кончалось, пионерам нужно было уезжать домой, и они уехали.

А на другое лето Даша опять приехала в тот же пионерский лагерь. Всю долгую зиму она помнила о маленьком, неизвестном по имени цветке. И она тотчас пошла на пустырь, чтобы проведать его.

Даша увидела, что пустырь теперь стал другой, он зарос теперь травами и цветами, и над ним летали птицы и бабочки, от цветов шло благоухание, такое же, как от того маленького цветка-труженика.

Однако прошлогоднего цветка, жившего меж камней и глины, уже не было. Должно быть, он умер в минувшую осень. Новые цветы были тоже хорошие; они были только немного хуже, чем первый цветок. И Даше стало грустно, что нету прежнего цветка. Она пошла обратно и вдруг остановилась. Меж двумя тесными камнями вырос новый цветок— такой же точно, как тот старый цветок, только немного лучше его и ещё прекраснее. Цветок этот рос из середины стеснившихся камней; он был живой и терпеливый, как его отец, и ещё сильнее отца, потому что он жил в камне-Даше показалось, что цветок тянется к ней, что он зовёт её к себе безмолвным голосом своего благоухания.

Сергей Воронин. Храбрый клоун

Однажды в мастерскую, где чинили детские игрушки, пришла женщина и сказала мастеру:

— Пожалуйста, почините мне куклу. Когда-то это был солдат, но меч у него сломался, мундир, как видите, весь изодран. Пусть он теперь будет клоуном.

— Сделаем! — весело ответил мастер и тут же стал шить колпак.

— Что вы делаете? — закричала кукла.—_Я не хочу быть клоуном! Я солдат! Я воин!

Но мастер не слышал, он напевал весёлую песню и шил туфли со смешным помпоном.

— Зачем мне эти дурацкие туфли?

Но мастер уже натягивал на солдата пёстрый костюм.

Что он делает! Что он делает! — в отчаянье кричал солдат.

— А теперь клоун готов,— сказал мастер и дал ему в руки медные тарелки.

Потом мастер посмотрел на часы, увидал, что пора идти домой, и ушёл.

Когда магазин закрылся и в нём, кроме игрушек, никого не осталось, солдат осмотрел себя и с досады хлопнул тарелками. По всей мастерской разнёсся весёлый звон.

— Кто это так играет? — донёсся сверху нежный голос.— Это вы, клоун, так играете?

Солдат посмотрел вверх и увидел на полке куклу Светлану. Она глядела на него большими синими глазами. Таких глаз он ни у кого ещё не видел, хотя на своём веку многое успел повидать.

— Да, это я так играю. Вам нравится?

— Очень!

— Тогда спускайтесь. Будем танцевать!

Светлане спустилась, и по мастерской снова разнёсся весёлый звон.

С полок на Светлану смотрели медведи, зайчики, пупсы, резиновые жирафы — и все были в восторге от того, как она легко и красиво танцует.

— Клоун, а почему вы не танцуете? — спросила Светлана.

— Потому, что я солдат. Зато я умею воевать с врагами.

— Какой вы солдат, вы клоун! — засмеялась Светлана и тут же вскрикнула от страха. На неё из угла, скаля длинные зубы, глядела большая рыжая крыса.

Эта крыса каждую ночь вылезала из своей норы и грызла всё, что ей попадалось на пути: столярный клей, крахмал, бумагу. Грызла книги. Грызла игрушки. Теперь она хотела добраться до Светланы.

— Спасайтесь! — крикнул солдат Светлане, а сам, выставив вперёд медные тарелки, преградил крысе дорогу.

«Как жаль, что у меня нет меча! — подумал он.— Если бы у меня был меч, я бы сразу убил её!»

— Я спаслась. Бегите! — крикнула Светлана с полки.

— Прекрасно! — ответил солдат.— Но я не уйду до тех пор, пока не погибнет враг! — И он тут же бросился вперёд.

Сверкали зубы. Звенели литавры. Удар! Ещё удар!! Ещё!!!

Все игрушки с волнением следили за страшным боем и тряслись от страха. Даже медведи тряслись, а зайцы закрыли глаза ушами.

— Победа! — крикнул солдат.

По всей мастерской разнёсся ликующий звон, и под его звуки истерзанный, покрытый глубокими ранами солдат в шутовской одежде клоуна упал и затих.

Он не слышал, как восхищались его храбростью игрушки, не слышал, как плакала Светлана, как звала его.

Утром пришёл мастер.

— Ах, проклятая крыса, что она сделала! — воскликнул он, поднимая истерзанного клоуна, и тут же увидел мёртвую крысу.— Э, да тут был настоящий бой! И победил клоун. Впрочем, он ведь раньше был солдатом. Пусть он солдатом и будет!

И мастер, весело напевая, принялся за работу. Он сшил солдату мундир, дал ему в руки меч и поставил на полку рядом со Светланой.

Евгений Пермяк. Волшебные краски

Один раз в сто лет самый добрый из всех самых добрых стариков — Дед-Мороз — в ночь под Новый год приносит семь волшебных красок. Этими красками можно нарисовать всё, что захочешь, и нарисованное оживёт.

Хочешь — нарисуй стадо коров и потом паси их. Хочешь — нарисуй корабль и плыви на нём… Или звездолёт — и лети к звёздам. А если тебе нужно нарисовать что-нибудь попроще, например стул,— пожалуйста… Нарисуй и садись на него. Волшебными красками можно нарисовать что угодно, даже мыло, и оно будет мылиться. Поэтому Дед-Мороз приносит волшебные краски самому доброму из всех самых добрых детей.

И это понятно… Если такие краски попадут в руки злому мальчику или злой девочке — они могут натворить много бед. Стоит, скажем, этими красками пририсовать человеку второй нос, и он будет двухносым. Стоит пририсовать собаке рога, курице — усы, а кошке — горб, и будет собака — рогатой, курица — усатой, а кошка — горбатой.

Поэтому Дед-Мороз очень долго проверяет сердца детей, а потом уже выбирает, кому из них подарить волшебные краски.

В последний раз Дед-Мороз подарил волшебные краски одному самому доброму из всех самых добрых мальчиков.

Мальчик очень обрадовался краскам и тут же принялся рисовать. Рисовать для других. Потому что он был самый добрый из всех самых добрых мальчиков. Он нарисовал бабушке тёплый платок, маме — нарядное платье, а отцу — новое охотничье ружьё. Слепому старику мальчик нарисовал глаза, а своим товарищам — большую-пребольшую школу…

Он рисовал, не разгибаясь, весь день и весь вечер… Он рисовал и на другой, и на третий, и на четвёртый день… Он рисовал, желая людям добра. Рисовал до тех пор, пока не кончились краски. Но…

Но никто не мог воспользоваться нарисованным. Платок, нарисованный бабушке, был похож на тряпицу для мытья полов, а платье, нарисованное матери, оказалось таким кособоким, пёстрым и мешковатым, что она его не захотела даже примерить. Ружьё ничем не отличалось от дубины. Глаза для слепого напоминали две голубые кляксы, и он не мог ими видеть. А школа, которую очень усердно рисовал мальчик, получилась до того ужасной, что к ней даже боялись подходить близко. Падающие стены. Крыша набекрень. Кривые окна. Косые двери… Страшилище, а не дом. Уродливое здание не захотели взять даже для склада.

Так на улице появились деревья, похожие на старые метёлки. Появились лошади с проволочными ногами, автомобили с какими-то странными кругляшками вместо колёс, самолёты с тяжеленными крыльями, электрические провода толщиною в бревно, шубы и пальто, у которых один рукав длиннее другого… Так появились тысячи вещей, которыми нельзя было воспользоваться, и люди ужаснулись.

— Как ты мог сделать столько зла, самый добрый из всех самых добрых мальчиков?

И мальчик заплакал. Ему так хотелось сделать счастливыми людей, но, не умея рисовать, он зря извёл краски.

Мальчик плакал так громко и безутешно, что его услышал самый добрый из всех самых добрых стариков — Дед-

Мороз. Услышал и вернулся к нему. Вернулся и положил перед мальчиком краски.

— Только это, мой друг, простые краски… Но они могут стать волшебными, если ты этого захочешь…

Так сказал Дед-Мороз и удалился…

Прошёл год… Прошло два года… Прошло много и очень много лет. Мальчик стал юношей, потом взрослым человеком, а потом стариком… Он всю жизнь рисовал простыми красками. Рисовал дома. Рисовал лица людей. Одежду. Самолёты. Мосты. Железнодорожные станции. Дворцы… И пришло время, настали счастливые дни, когда нарисованное им на бумаге стало переходить в жизнь…

Появилось множество прекрасных зданий, построенных по его рисункам. Полетели чудесные самолёты. С берега на берег перекинулись незнаемые мосты… И никто не хотел верить, что всё это было нарисовано простыми красками. Все их называли волшебными…

Так случается на белом свете… Так случается не только с красками, но и с обыкновенным топором или швейной иглой и даже с простой глиной… Так случается со всем тем, к чему прикасаются руки самого великого волшебника из всех самых великих волшебников — руки трудолюбивого, настойчивого человека…

Валентин Беспалов. Сила слова

Однажды шёл путник по дороге и наткнулся на огромный камень. Наткнулся и закричал:

— Эй, ты, камень, убирайся с дороги, ты мне мешаешь!

Но камень — ни с места. Тогда путник начал его ругать.

Долго ругал, а камень хоть бы пошевелился. В это время к камню подъехал всадник. Путник ему и говорит:

— Видал? А ещё говорят, что сильнее слова ничего нет на свете. Я целую гору слов наговорил, а камень — ни туда ни сюда. Лежит и пройти не даёт!

Всадник слез с коня, обвязал камень верёвкой, и конь оттащил камень с дороги.

— Вот это другое дело,— удовлетворённо сказал путник.

— Э-э, нет,— ответил всадник.— Слово-то всё-таки сильнее всего на свете. Ты мне сказал, что тебе камень мешает, я его и убрал. А когда ты слова на ветер бросал, у тебя ничего и не получалось.

Николай Тихонов. Умный танк

Танк, которым командовал товарищ Загорулько, любил, чтобы за ним ухаживали, чистили, мыли, протирали каждый винтик и водили на далёкие прогулки в поле. Впрочем, это любят обычно все танки, хотя характер у них разный : один лёгок на подъём, другой больше по воде ходить умеет, третий прыгает лучше других.

Танку товарища Загорулько очень нравилось на войне рвать колючую проволоку. Подъедет Загорулько к самой проволоке, зацепит её якорем и даст задний ход. Танк фыркнет от удовольствия и потянет за собой сразу целую кучу кольев. А проволока, как паутина, встанет в воздухе и рвётся на куски. Пехоте путь свободен.

Если же встретятся гранитные столбы, которые называются «надолбы», накинет Загорулько цепь на столб и начнёт раскачивать его вперёд-назад. Танк ворчит, дёргает цепь, она натягивается, и столб, треща, лезет из земли. А с ним лезет бетонная лепёшка, которая держит его основание в земле.

Как рванёт танк последний раз — и вытащит столб целиком, точно громадный гранитный зуб вместе с пломбой. Когда же по танку противник откроет сильный огонь и некогда возиться с цепью, танк говорит пушке: «Ну, теперь, старина, ты поработай».

И пушка бьёт своими снарядами по столбам, крошит их на куски.

Встретится отвесная стенка — Загорулько, как коня, подымет танк на дыбы, и танк лезет затаив дыхание и, перевалив через стенку, так зашумит от радости, что Загорулько невольно улыбнётся своему любимцу.

Вот пришёл раз танк на берег маленькой речки. Враги укрепили здесь каждый бугорок, каждый куст. И начался тут бой. Враги палили как сумасшедшие. Будто хотели сказать: «А, это ты нашу проволоку рвал, наши надолбы вытаскивал, по нашим стенкам лазил,— вот тебе за это!»

А попасть в танк всё никак не могли.

Танк ходил вдоль речки и громил вражеские гнёзда. И вдруг попал на большую мину, которая зовётся «фугас». Фугас взорвался, как будто кто тяжёлым кулаком снизу ударил по танку.

Остановился танк. Смотрит Загорулько — все живы, всё в порядке. Танк цел, но вдруг запахло в нём как-то неприятно и горячо стало, как в печке. Это загорелся бензин.

Гуляет по танку острый дым, ест глаза, дышать трудно стало. Остаться в танке — заживо сгоришь. А снаряды рвутся вокруг танка, осколки звякают о стенки. Стоит танк, как герой, и словно спрашивает у Загорулько: «Что дальше будем делать?»

Что тут делать? Надо вылезать из танка. Велел Загорулько взять гранаты и пулемёты и уходить.

Вылез — кругом дым, а из танка огонь рвётся. Посмотрел на своего друга командир. «Эх, хороший был танк! Конечно, мы его ночью к себе вытащим с поля битвы, но сейчас бросать его жалко».

Посмотрел он ещё раз — цел танк, только внутри всё пылает. И вдруг догадался Загорулько, что делать. Поставил он танк на заднюю скорость, дал постоянный газ — и скорее прочь.

Пехота наша была несколько позади, и надо до неё скорей добраться. А кругом всё кипит. Стрельба такая, что уши ничего не слышат. Танк крякнул и один, без людей, пошёл задним ходом к своей пехоте.

Загорулько шёл перед ним. Танк весь полыхал огнём и, прикрывая свою команду, шёл да шёл, не обращая внимания на рвавшиеся снаряды. Иногда он ворчал, когда шальной осколок задевал его. Иногда он давил куски колючей проволоки, как бы говоря: «Ты ещё тут под ногами путаешься!»

И шёл дальше, грозный и гордый, а пламя бесновалось у него внутри. Так он и пришёл к нашей пехоте, а с ним пришла и команда во главе с Загорулько. Пожар потушили и танк отправили в ремонт, а Загорулько дали другой.

Но когда танк уводили на буксире и снег сыпался на его почернелые бока, Загорулько следил за ним благодарным взглядом, пока он не скрылся за поворотом.

А танк медленно шёл по лесу, влекомый тяжёлыми канатами, и вид у него был такой боевой и сердитый, что все глядели на него с уважением.

Сергей Воронин. Добрая раковина

В бурю море становилось злым, чёрным. Ветер подымал на нём высокие волны — такие высокие, что они даже закрывали солнце. Волны несли к берегу и выбрасывали на песок, на камни длинные водоросли, неосторожных рыб, измученных прибоем крабов и множество красивых маленьких ракушек. Иногда море выбрасывало и чудесные большие раковины. Но это случалось очень редко. По крайней мере, Грише ещё не посчастливилось найти такую.

Уж больше недели свирепствовал на море ветер. Волны изо всех сил били о берег. Но постепенно ветер затих и море успокоилось. Гладкое, оно сверкало на солнце, похожее на огромное зеркало.

— Что же ты сегодня подаришь мне? — спросил Гриша у моря.— Хорошо бы большую раковину.

Шш-ши-ши… Шш-ши-ши… Шш-ши-ши,— ответило море шелестом волн.

— Ага,— догадался Гриша.— Ты говоришь: «Ищи… ищи… ищи…» Хорошо, я буду искать.

И он пошёл по берегу, внимательно разглядывая всё, что выбросило в бурю разгневанное море. Но раковина не

попадалась. Он сел на большой плоский камень и стал смотреть в море.

Вдоль берега на быстроходной лодке быстро мчался мальчуган. Он был немногим старше Гриши.

— Возьми меня покататься! — крикнул ему Гриша.

Но мальчуган даже и не посмотрел на него. И лодка пролетела мимо.

Гриша опустил голову — и вдруг увидел у своих ног большую чудесную раковину. Она была вся из розового перламутра и светилась так, будто в ней горела лампочка.

Не веря глазам, Гриша бережно взял её обеими руками и поднёс к уху. Раковина сразу же загудела. В её шуме послышался вой ветра, плеск волн и свист парусов…

…И тут же Гриша увидал мчащийся по морю корабль. На его мачте развевался чёрный флаг. На носу корабля стоял одноглазый пират. За поясом у него торчали пистолет и кривой кинжал. И как это получилось, Гриша не мог понять, но он оказался на этом корабле. И увидел связанную плачущую девушку. Она звала на помощь.

‑‑ Как мне помочь тебе? — спросил Гриша её.

‑‑ Дай мне раковину,— ответила девушка.

Грише не хотелось расставаться с раковиной, но очень жаль было девушку — и он отдал раковину. И тут же девушка превратилась в птицу и улетела. И как только улетела — всё исчезло. И Гриша увидел, что стоит на берегу и держит в руках чудесную раковину.

«Что это такое?» — удивлённо подумал он и снова приложил раковину к уху. И опять зашумела она, стала даже гудеть…

…И Гриша увидал на море военный корабль и на капитанском мостике молодого капитана. И тут же увидал фашистскую подводную лодку. И понял, что сейчас фашисты выпустят торпеду и судно погибнет. И как только он это понял, то сразу же оказался рядом с капитаном.

‑‑ Чем я могу помочь? — крикнул Гриша капитану.

‑‑ Если бросишь раковину в море, фашисты погибнут и мы будем спасены! — ответил капитан.

‑‑ Хорошо! — ответил Гриша и уже замахнулся, как вдруг увидал проплывающую быстроходную лодку.

‑‑ Э, да у тебя раковина! — крикнул мальчуган, хозяин лодки.— Если отдашь её мне, я тебя покатаю. Дай раковину и садись!

«А как же капитан? — подумал Гриша.— Если я не помогу, фашисты погубят судно!»

И, больше ни секунды не медля, он сильно размахнулся и бросил раковину. Она вспыхнула на солнце, как лампочка, и тут же утонула.

И опять стоит Гриша на берегу и держит в руках чудесную добрую раковину.

Анатолий Митяев. Муравей и космонавт

Мурашка, молодой рыжий муравей, жил в муравейнике под плетнём. По одну сторону плетня была бахча, по другую — дорога. На рассвете по дороге ездила машина-молоковоз. Машина была тяжёлая. Когда она ехала, весь муравьиный дом дрожал. Мурашка любил поспать, да как тут спать, если стены дома ходят ходуном! И он вставал раньше солнышка, протирал лапками глаза, подпоясывался потуже и бежал на работу.

Работа у него была самая обычная: он ловил гусениц под берёзкой и доставлял их в кладовку.

Однажды Мурашка прибежал к берёзке и присел передохнуть. Он сидел и всё поглядывал вверх — не качается ли на шёлковой ниточке зелёная гусеница? Гусеница не качалась. Зато увидел Мурашка, как с неба падает огромное солнце.

Мурашка испугался, что солнце сожжёт его, хотел броситься наутёк. И убежал бы, да заметил в середине солнца человека. Мурашка сразу узнал его по комбинезону и шлему. Это Космонавт опускался с оранжевым парашютом.

Космонавт приземлился, отстегнул ремни парашюта, снял шлем, подошёл к берёзе.

— Здравствуй, берёза! — сказал он, взял в руку ветку и поцеловал листья на ней.

Мурашке это не понравилось. Подумать только, здороваться с берёзой, когда тут есть муравей! «Просто он меня не видит»,— подумал Мурашка и, подкрутив рыжие усики, забрался на башмак Космонавта, пробежал по ноге, по боку, с бока перелез на рукав, а с рукава на указательный палец.

Космонавт увидел Мурашку, улыбнулся:

‑‑ Доброе утро, Мураш Муравьёвич! Что так рано поднялся? Дела?

‑‑ Дела…— ответил смущённо Мурашка.— А правда, что Земля круглая, как тыква на бахче?

‑‑ Правда,— ответил Космонавт.— Я был далеко от Земли и видел — она круглая.

‑‑ У нас на верхушке Земли хорошо,— сказал Мурашка.— Тут живём мы — муравьи и люди. А внизу Земли никого нет, там все падают с неё.

‑‑ И внизу земли есть и муравьи и люди, Мураш Муравьёвич.

‑‑ Ну уж! — засомневался Мурашка.

Тут послышался гул мотора. За Космонавтом летел вертолёт.

— Прячься скорее, иначе тебя унесёт ветром,— сказал Космонавт и опустил Мурашку за камень.

Когда вертолёт улетел и стих ветер, Мурашка побежал что есть духу к муравейнику — рассказать о необыкновенной встрече.

МУРАШКА ТАНЦУЕТ

Все Мурашкины братья и сестры, все дедки и бабки, все племянницы и племянники, дядьки и тётки тоже видели Космонавта. Но поговорить с ним, посидеть на его пальце— такая честь выпала только Мурашке. И хотя он был обыкновенным рыжим муравьем, все стали относиться к нему с большим уважением. А сам Мурашка решил, что ему теперь море по колено и он будет делать только приятные дела. Приятным делом для него было танцевать. Он затянул пояс ещё крепче, так, что совсем не стало видно живота, и на листе конского щавеля пустился в пляс…

«Пусть танцует,— говорили муравьи,— другой на его месте умер бы от радости». Они думали, что Мурашка, повеселившись, примется за работу.

Но Мурашка и не думал приниматься за работу. Он только танцевал. Муравьи рассердились. Вечером они закрыли двери в муравейнике и оставили Мурашку ночевать на улице.

— Ага, вы, значит, такие! — кричал Мурашка у запертых дверей.— Ладно. Я сделаю свой муравейник. Лучше вашего! А захочу, найду себе собственную Землю и буду жить на ней один. Мне Космонавт рассказал, какая она, Земля.

«Действительно, почему бы не подыскать себе Землю?»— думал Мурашка, вздрагивая от ночного холода.

МУРАШКИНА ЗЕМЛЯ

Утром другого дня Мурашка отправился выбирать себе Землю. Ему понравилась крупная полосатая тыква. Она висела на плетне и, по мнению Мурашки, была совсем как Земля. Он забрался на тыкву и окончательно уверился в этом: жёлтые полоски на боках тыквы были как пшеничные поля, зелёные — как леса, а на верхушке, в ямке у черешка, скопилась дождевая вода — это было море.

Мурашка сплясал на берегу моря. Отдохнул немного и побежал путешествовать. Он решил обежать вокруг собственной Земли, посмотреть, что делается внизу,— может быть, там отыщутся горы или ещё что-нибудь интересное. Мурашка бежал по боку тыквы. Бок у тыквы был скользкий. Мурашка упал со своей Земли на грядку.

«Как же так? — потирая спину, думал муравей.— Космонавт говорил, что с Земли упасть невозможно».

Мурашка снова забрался на тыкву. Он сел на морском бережку, обхватил голову лапками и стал размышлять, как

строить тут муравейник. Он придумал бы, но вдруг тыква вздрогнула и загудела.

— Ого! — испугался и обрадовался Мурашка.— Кажется, землетрясение… Моя Земля совсем настоящая…

Но это было не землетрясение. Это мальчишка, который шёл мимо бахчи, запустил в тыкву камень из рогатки.

НОВАЯ ВСТРЕЧА

День проходил за днём. Мурашка бродил по бахче. Лазил на плетень. Иногда добирался до берёзы, но делал всё украдкой, чтобы не попасть на глаза родственникам. Земля-тыква ему надоела. Возвратиться в муравейник не позволяла гордость. Стал Мурашка бездомным. Он уже не танцевал ; веселье пропало, а появилась злость. И когда увидел муравей человека, сидевшего под берёзой, помчался к нему. «Ну и кусну я его… Вот подскочит!»

Муравей бежал сквозь чащу травинок и становился всё злее. «В нос укушу!» — грозился он.

Мурашка по всем правилам нечестной драки наскочил на человека сзади: пробежал по белой рубашке до воротника, с воротника перелез на шею, с шеи на щёку, со щеки на нос. И только Мурашка изогнулся, чтобы побольнее куснуть, как очутился между большим и указательным пальцами человека.

— Старый знакомый! — услышал Мурашка голос.— Что это ты разгуливаешь по моему носу?

Мурашка обмер: это был тот самый Космонавт, что опустился тут однажды утром. Рыжий Мурашка от стыда стал красным.

‑‑ Добрый день!..— сказал Мурашка, заикаясь.— Опять к нам пожаловали?..

Захотелось посмотреть на эту поляну,— ответил Космонавт,— и на берёзу, и на тебя, Мураш Муравьёвич. Это не простая штука — встреча с Землёй. Я никогда не забуду такой радости.

‑‑ А Земля похожа на тыкву? — спросил Мурашка, вспомнив свои огорчения и неудачи на Земле-тыкве.

‑‑ Я говорил тебе. Похожа и на тыкву, и на мячик, и на воздушный шарик. Как голубой шарик, летит она в Космосе.

‑‑ И никто не падает с неё?

‑‑ Никто не падает.

‑‑ А почему же я упал со своей Земли? — сказал Мурашка, и его голос задрожал от обиды.

Выслушав Мурашку, Космонавт засмеялся:

— Земля, друг ты мой Муравьёвич, это удивительно!

Если нет у тебя важных дел, я расскажу тебе маленькие сказки.

— Важных нет,— сказал печально Мурашка.— Рассказывайте.

Он устроился на белой пуговице и приготовился слушать.

ПЕРВАЯ СКАЗКА

Было время, когда с Земли всё падало. Внизу падало вниз. А на верхушке Земли, как это ни странно, падало вверх. Улетало, словно птица. Падали-улетали собаки, если их не привязывали к конуре. Спелые яблоки, сладкие как мед, падали-улетали с яблонь. Яблоки приходилось обрывать незрелыми, в рот не возьмёшь — кислятина!

Для людей на улицах были устроены перила. Человек шёл и держался за них.

Чтобы не было несчастий с людьми, которые забывали держаться за перила, над городами и деревнями устраивали сетки на высоких столбах. Рассеянные люди падали-улетали в эти сетки. На Землю они спускались по лесенке.

А что творилось в доме?! Стулья и столы, если они не были прибиты к полу, падали на потолок.

Как видишь, Мурашка, жить на Земле было ещё хуже, чем на твоей тыкве.

И люди сказали Земле: «Ты ведь добрая. Сделай, пожалуйста, чтобы мы не падали с тебя».

«Хорошо,— ответила Земля,— буду притягивать всё, что есть на мне. Как магнит притягивает гвоздики».

Притянула Земля, да так сильно, что люди не могли ноги от дорожки приподнять; птицы прилипли к крышам — не в силах взмахнуть крыльями; вершины деревьев пригнулись к полянам.

«Ай-я-яй! — закричали люди.— Очень сильно притягиваешь. Притягивай послабее…»

Земля притянула послабее, как притягивает сейчас. И никто уже не падал с Земли.

ВТОРАЯ СКАЗКА

Но не совсем хорошо было на Земле. И вот почему, Мураш Муравьёвич. Земля висела в Космосе неподвижно, как твоя тыква. И Солнце всегда освещало только одну сторону Земли. Поэтому на одной стороне постоянно был день, а на другой — постоянно ночь.

На солнечной стороне зрели тыквы, лимоны, клубника, пели птицы, порхали бабочки, прыгали зайцы. На тёмной стороне даже одуванчики не росли.

Когда люди ложились спать, на солнечной стороне они завешивали окна плотными шторами: ведь не уснёшь, если свет брызжет в глаза. А некоторые уходили спать на ночную сторону Земли. И часто просыпали там, опаздывали кто на завод, кто в класс. А многие в темноте набивали на лбах шишки и синяки.

Ещё раз попросили люди Землю: «Добрая Земля, не могла бы ты кружиться? »

И Земля закружилась перед Солнцем, как кружится девочка, показывая обновку маме. Солнце по очереди освещало то одну сторону Земли, то другую.

У нас, Мураш Муравьёвич, сейчас день. Значит, наша сторона Земли перед Солнцем. Видишь, вон оно какое яркое! А на другой стороне сейчас ночь, и там все спят: и люди и муравьи.

ТРЕТЬЯ СКАЗКА

Ты говорил, Мурашка, что в твою тыкву попал камень и чуть не убил тебя. А ведь в Землю тоже попадало много камней. В Космосе камни носятся целыми тучами.

Как-то Земля сказала людям: «Нужна мне рубашка, чтобы камни не так больно колотили в мои бока. Я вам дважды удружила. Теперь вы помогите мне. Придумайте что-нибудь».

За дело взялись стеклодувы. Они сделали Земле рубашку из стекла. Но только обновка была готова, как послышался звон — это посыпалось разбитое стекло. Камень-метеорит пробил в стекле дырку. Все стекольщики, сколько было их, начали вставлять новые стёкла. В одном месте вставят — в другом осколки звенят.

Приуныли мастера. Не делать же рубашку Земле из железа! Сквозь железо Солнце не увидишь.

«Попробую-ка я»,— сказал тогда продавец воздушных шаров и принялся выпускать воздух из баллонов. Около него собралась длинная очередь, но он не обращал внимания на покупателей, всё окутывал Землю воздухом.

Воздушная рубашка всем понравилась: сквозь неё видно Солнце, а метеориты застревают в ней и сгорают, будто спички.

Продавец шаров любил научные слова. Он назвал рубашку Земли, непохожую на рубашки людей, атмосферой. А после этого занялся привычным делом — стал продавать ребятам шары.

ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ

— Что же мне делать теперь? — заговорил Мурашка.— В муравейник не пускают, двери от меня запирают. Конечно же тыква не Земля. Осенью тыкву унесут в деревню и сварят из неё кашу. Семечки поджарят на сковородке. Зимой ребята будут щёлкать их… Ребятам хорошо, у них есть и шубы, и валенки, и шапки. А я зимой закоченею, помру.

Мурашка всхлипнул, рыжей лапой вытер глаза.

‑‑ Посмотри-ка, Мураш Муравьёвич, вверх,— негромко сказал Космонавт.

‑‑ Что смотреть,— буркнул Мурашка, но вверх всё же посмотрел.

С веток берёзы опускалась на шёлковой нити зелёная гусеница.

— Я думаю, у тебя есть возможность исправить свою ошибку,— прошептал Космонавт.— Запомни только одно: людей и муравьев много, а Земля — одна-единственная. Ну, счастливой тебе охоты!

Когда Мурашка притащил добычу в муравейник, никто ни о чем не спросил его; муравьи понимали, что хвастун уже наказан. Зато сам Мурашка, сдавая гусеницу в кладовку, сказал:

— Муравьёв и людей много. А Земля — одна-единственная!

И опять муравьи промолчали: они это знали давно.

Леонид Пантелеев. Две лягушки

Жили-были две лягушки. Были они подруги и жили в одной канаве. Но только одна из них была храбрая, сильная, весёлая, а другая ни то ни сё: трусиха была, лентяйка, соня.

Но всё-таки жили они вместе, эти лягушки.

И вот однажды ночью вышли они погулять.

Идут себе по лесной дороге и вдруг видят: стоит дом. А около дома погреб. И пахнет из этого погреба очень вкусно : плесенью пахнет, сыростью, мохом, грибами. А это как раз то самое, что лягушки любят.

Вот забрались они поскорей в погреб, стали там играть и прыгать. Прыгали, прыгали и нечаянно свалились в горшок со сметаной.

И стали тонуть.

А тонуть им, конечно, не хочется.

Тогда они стали барахтаться, стали плавать. Но у этого глиняного горшка были очень высокие скользкие стенки. И лягушкам оттуда никак не выбраться.

Та лягушка, что была лентяйкой, поплавала немножко, побарахталась и думает:

«Всё равно мне отсюда не выбраться. Зачем же я буду напрасно барахтаться? Только мучиться зря. Уж лучше я сразу утону».

Подумала она так, перестала барахтаться — и утонула.

А вторая лягушка — та была не такая. Та думает:

«Нет, братцы, утонуть я всегда успею. Это от меня не уйдёт. А лучше я ещё побарахтаюсь, ещё поплаваю. Кто его знает, может быть, у меня что-нибудь и выйдет».

Но только — нет, ничего не выходит. Как ни плавай — далеко не уплывёшь. Горшок маленький, стенки скользкие — не вылезти лягушке из сметаны.

Но всё-таки она не сдаётся, не унывает.

«Ничего,— думает,— пока силы есть, буду барахтаться. Я ведь ещё живая, значит, надо жить. А там — что будет».

И вот из последних сил борется наша храбрая лягушка со своей лягушечьей смертью. Уж вот она и память стала терять. Уж вот захлебнулась. Уж вот её ко дну тянет. А она и тут не сдаётся. Знай себе лапками работает. Дрыгает лапками и думает:

«Нет! Не сдамся! Шалишь, лягушечья смерть…»

И вдруг — что такое? Вдруг чувствует наша лягушка, что под ногами у неё уже не сметана, а что-то твердое, что-то такое крепкое, надёжное, вроде земли. Удивилась лягушка, посмотрела и видит: никакой сметаны в горшке уже нет, а стоит она, лягушка, на комке масла.

«Что такое? — думает лягушка.— Откуда взялось здесь масло?»

Удивилась она, а потом догадалась: ведь это она сама лапками своими из жидкой сметаны твёрдое масло сбила.

«Ну вот,— думает лягушка,— значит, я хорошо сделала, что сразу не утонула».

Подумала она так, выпрыгнула из горшка, отдохнула и поскакала к себе домой, в лес.

А вторая лягушка осталась в горшке.

И никогда уж она, голубушка, больше не видела белого света, и никогда не прыгала, и никогда не квакала.

Ну что ж! Если говорить правду, так сама ты, лягушка, и виновата. Не падай духом! Не умирай раньше смерти!

Виктор Важдаев. Белый ворон и крот

Прилетел Белый Ворон в незнакомую страну. Нашёл дерево самое высокое, самое раскидистое, могучее. Стал гнездо вить.

Вдруг вылезает из-под земли Крот. Посмотрел, видит — Белый Ворон гнездо вьёт.

Постоял Крот да и говорит:

— Белый Ворон! Не вей гнезда на этом дереве. Плохое оно!

А Белый Ворон засмеялся и только лапой на него — молчи, мол.

Посидел Крот и снова говорит:

— Белый Ворон! Не вей гнезда, плохое это дерево!

А Белый Ворон снова рассмеялся и прокаркал:

— Ах ты, слепой Крот, дурак — назад пятки! Что ты мне советуешь, меня, ворона, учишь, когда я на версту в небо поднимаюсь. Мне оттуда всю степь и горы видно. А ты что — ковыряешься в земле, как червь… Это дерево — самое большое в лесу, самое могучее!

Не послушал Белый Ворон Крота. Свил себе гнездо на могучем дереве. Завёл птенцов. Вот проходит столько-то дней.

Прибежал из степи Ветер. Набросился на деревья и давай их раскачивать, давай трясти.

Дошла очередь и до могучего дерева. Схватил его Ветер да как дёрнет!.. А корни дерева не смогли удержаться, оторвались от земли, и упало дерево и придавило собой гнездо Белого Ворона.

Тут из-под земли вылез Крот и сказал Белому Ворону:

— Ты вот высоко летал и думал, что всё знаешь. А я рылся в земле и видел то, чего тебе сверху никогда не увидеть— что корни у дерева этого гнилые были. Если бы ты об этом подумал, если бы ты меня, Крота, послушал — жить бы тебе и жить!..

Оказывается, почаще надо к земле ухом прикладываться. Тогда всё хорошо будет.

Борис Житков. Кружечка под елочкой

Мальчик взял сеточку — плетёный сачок — и пошёл на озеро рыбу ловить.

Первой поймал он голубую рыбку. Голубую, блестящую, с красными перышками, с круглыми глазками. Глазки — как пуговки. А хвостик у рыбки — совсем как шёлковый: голубенький, тоненький, золотые волоски.

Взял мальчик кружечку, маленькую кружечку из тонкого стекла. Зачерпнул из озера водицы в кружечку, пустил рыбку в кружечку — пусть плавает пока.

Поставил под ёлочкой, а сам пошёл дальше. Поймал ещё рыбку. Большую рыбку — с палец. Рыбка была красная, перышки белые, изо рта два усика свесились, по бокам тёмные полоски, на гребешке пятнышко, как чёрный глаз.

Рыбка сердится, бьётся, вырывается, а мальчик скорее её в кружечку — бух!

Побежал дальше, поймал ещё рыбку, совсем маленькую. Ростом рыбка не больше комара, еле рыбку видно.

Мальчик взял тихонечко рыбку за хвостик, бросил её в кружечку — совсем не видать. Сам побежал дальше.

«Вот,— думает,— погоди, поймаю рыбу, большого карася».

А подальше, в камышах, жила утка с утятами. Выросли утята, пора самим летать. Говорит утка утятам:

— Кто поймает рыбу, первый кто поймает, тот будет молодец. Только не хватайте сразу, не глотайте: рыбы есть колючие — ёрш, например. Принесите, покажите. Я сама скажу, какую рыбу есть, какую выплюнуть.

Полетели, поплыли утята во все стороны. А один заплыл дальше всех. Вылез на берег, отряхнулся и пошёл переваливаясь. А вдруг на берегу рыбы водятся? Видит — под ёлочкой кружечка стоит. В кружечке водица. «Дай-ка загляну».

Рыбки в воде мечутся, плещутся, тычутся, вылезти некуда— всюду стекло. Подошёл утёнок, видит — аи да рыбки! Самую большую взял и подхватил. И — скорее к маме.

«Я, наверно, первый. Самый я первый рыбу поймал, я и молодец».

Рыбка красная, перышки белые, изо рта два усика свесились, по бокам тёмные полоски, на гребешке пятнышко, как чёрный глаз.

Замахал утёнок крыльями, полетел вдоль берега — к маме напрямик.

Мальчик видит — летит утка, низко летит, над самой головой, в клюве держит рыбку, красную рыбку с палец длиной. Крикнул мальчик во всё горло:

— Моя это рыбка! Утка-воровка, сейчас отдай!

Замахал руками, закидал камнями, закричал так страшно, что всю рыбу распугал.

Испугался утёнок да как крикнет:

— Кря-кря!

Крикнул «кря-кря» и рыбку упустил.

Уплыла рыбка в озеро, в глубокую воду, замахала перышками, поплыла домой.

«Как же с пустым клювом к маме вернуться?» — подумал утёнок, повернул обратно, полетел под ёлочку.

Видит — под ёлочкой кружечка стоит. Маленькая кружечка, в кружечке водица, а в водице — рыбки.

Подбежал утёнок, скорее схватил рыбку. Голубую рыбку с золотым хвостиком. Голубую, блестящую, с красными перышками, с круглыми глазками. Глазки — как пуговки. А хвостик у рыбки — совсем как шёлковый: голубенький, тоненький, золотые волоски.

Подлетел утёнок повыше и — скорее к маме.

«Ну, теперь не крикну, не раскрою клюва. Раз уже был разиней».

Вот и маму видно. Вот совсем уже близко. А мама крикнула:

‑‑ Кря, что несёшь?

‑‑ Кря, это рыбка, голубая, золотая,— кружечка стеклянная под ёлочкой стоит.

Вот и опять клюв разинул, а рыбка — плюх в воду! Голубенькая рыбка с золотым хвостом. Замотала хвостиком, заюлила и пошла, пошла, пошла вглубь.

Повернул назад утёнок, прилетел под ёлку, посмотрел в кружечку, а в кружечке рыбка маленькая-маленькая, не больше комара, еле рыбку видно. Клюнул утёнок в воду и что было силы полетел обратно домой.

— Где ж у тебя рыба? — спросила утка.— Ничего не видно.

А утёнок молчит, клюва не открывает. Думает: «Я хитрый! Ух, какой я хитрый! Хитрее всех! Буду молчать, а то открою клюв — упущу рыбку. Два раза ронял».

А рыбка в клюве бьётся тоненьким комариком, так и лезет в горло. Испугался утёнок: «Ой, кажется, сейчас проглочу! Ой, кажется, проглотил!»

Прилетели братья. У каждого по рыбке. Все подплыли к маме и клювы суют. А утка кричит утёнку:

— Ну, а теперь ты покажи, что принёс!

Открыл клюв утёнок, а рыбки и нет.

Валерий Медведев. Приключение гусенка Заплаткина

С ЧЕГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ

Я помню себя с той самой минуты, когда меня раскроили из прекраснейшего куска резины на две одинаковые половинки, склеили и я получил возможность слышать всё, что творилось вокруг меня.

Мастера, который занимался мною, звали Кузьма Кузьмич. Вероятно, он был замечательным игрушечником,— я слышал, к нему часто обращались за советом. Все операции, которые Кузьмич производил со мной, он делал быстро, ловко и главное — весело. У него были сильные руки, вкусно пахнувшие табаком и резиновым клеем. Поговорки так и сыпались с его языка. Некоторые из них я запомнил, например вот эти: «Сёмка украл поросёнка, а сказал на гусёнка», «И гуся на свадьбу тащат», «Спросил бы гуся, не зябнут ли ноги», «Одним гусем поля не вытопчешь», «Гусь пролетел и крылом не задел»… Судя по количеству пословиц, я понял, что мы, гуси, определённо немаловажные птицы. Тем более что про нас, гусей, даже песня сложена:

«Летят утки и два гуся». Я быстро выучил мотив и слова и хотел подпеть Кузьмичу, но обнаружил, что во мне ещё нет воздуха.

Не успел я подумать об этом, как Кузьмич подставил меня к какой-то шипящей машине и стал через лапу надувать. Так исполнилось моё первое желание. Я наполнился воздухом, округлился и зазвенел, как футбольный мяч.

‑‑ Хорош гусь! — сказал Кузьмич, шлёпнув меня по упругому боку. Действительно, я был хорош.

‑‑ Звенит! — добавил Кузьмич, щёлкая меня пальцем и поднося к уху.— Звенит,— подтвердил он ещё раз и запел весело: — Летят утки и два гуся…

Я стал тихонько подпевать Кузьмичу, но он взял и выпустил из меня воздух, и я снова сделался плоским и безголосым.

В это время раздался звонок, известивший о том, что наступил час обеденного перерыва.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ

Кузьмич ушёл, а я остался лежать на столе. Обеденный перерыв мне пришёлся по душе. Ещё бы! Никто тебя не трогает, не клеит, не растягивает, не надувает, не выпускает из тебя воздух,— ты спокойно лежишь на столе и ничего не делаешь.

Всё было бы хорошо, если бы не жар, который я почувствовал спустя некоторое время.

Мой левый бок жгло всё сильнее и сильнее, а я лежал и терпел.

Я терпел до тех пор, пока не кончился обеденный перерыв. Когда Кузьма Кузьмич, напевая хрипловатым голосом свою любимую песню, вернулся, в комнате уже начало попахивать жжёной резиной.

Перестав петь, Кузьмич потянул носом, охнул, схватил меня за лапы и опустил в воду, бормоча:

— Ах ты, оказия какая! Забыл выключить…— Он сказал что-то ещё, но я не расслышал.

Высушив меня, Кузьма Кузьмич первым делом закрасил опалённый бок, в котором я всё ещё продолжал чувствовать лёгкое жжение и боль.

— Всё гусь, были бы перья…— сказал Кузьмич мрачно.

Это была последняя поговорка, которую я услышал от него. Очевидно, он сильно расстроился, потому что перестал подпевать и раскрашивал меня молча, то и дело вздыхая.

Я ВИЖУ

В самую последнюю очередь Кузьмич приклеил мне глаза, сначала правый, потом левый, и я стал видеть.

Кузьма Кузьмич оказался таким, каким я его себе и представлял. Брови у него большие и мохнатые, как усы, а усы еще больше и ещё пушистей.

— Ах ты, гусиная поджарка,— вздохнул мастер и поставил меня сушиться.

«И чего он так сокрушается, этот Кузьма Кузьмич?..»

Я оглядел себя с ног до головы и убедился, что я прекрасен. Правда, мой вид портил левый бок, покрытый небольшими пупырышками от ожога, но это место Кузьма Кузьмич так ловко закрасил, что оно совсем не бросалось в глаза. Зато какие голенастые у меня ножки и какая нежно-жёлтая шейка!

А глаза! Глаза янтарные, с карим ядрышком.

«Я единственный и неповторимый»,— решил я и оглянулся. Рядом со мной стоял точно такой же гусёнок. Мой двойник! «Мы единственные!» — подумал я и обратился к двойнику:

— Здравствуй, братец!

Вместо ответа братец подозрительно посмотрел на мой закрашенный бок и отвернулся.

В это время подошёл Кузьма Кузьмич. Он выпустил из нас воздух, разложил по коробкам, взял их под мышку и, бормоча что-то себе под нос, вышел из мастерской.

МЕНЯ НАЗВАЛИ ЗАПЛАТКИНЫМ

Комната, в которую нас с братцем принёс Кузьма Кузьмич, была небольшая, вся в полках, уставленных всевозможными игрушками.

За длинным столом, тоже заваленным игрушками, сидела симпатичная девушка в синем халате. Она взяла из рук Кузьмича моего братца гусёнка, внимательно осмотрела, надула его с помощью какой-то машины, потом выпустила воздух. И так несколько раз.

— Замечательный гусёнок, Лапчатый! — сказала она Кузьмичу. Взяв печать, она оттиснула на лапке братца «1-й сорт».— Так и назовём, Лапчатым.

Кузьмич улыбнулся, распушил усы. Лапчатый от важности задрал нос, а девушка принялась за меня.

Первым делом она обратила внимание на мой неровный бок и принялась придирчиво его рассматривать.

‑‑ Брак! — сказала девушка строго.— Придется переклеивать левую половину.

‑‑ Как это брак? — сказал Кузьма Кузьмич.

‑‑ Брак! — повторила девушка.

Тогда Кузьма Кузьмич начал доказывать, что я вовсе не брак, а девушка утверждала, что я самый настоящий брак.

Потом Кузьмич сказал, что я вообще, конечно, не очень качественный: в худшем случае третий сорт, а в лучшем — второй, но что я очень нужен в процентном отношении.

Так как я ещё не понимал, что такое «брак», «третий сорт» и «процентное отношение», то не обращал на спор никакого внимания. «Как назовут, так и ладно»,— подумал я.

Кончилось дело тем, что мне всё-таки поставили на лапу штемпель: «3-й сорт».

— Заплаткин! — сказала девушка и покачала головой.

Кузьмич что-то буркнул и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

В МАГАЗИНЕ

Не могу вам в точности рассказать, каким образом я очутился в магазине, потому что после осмотра нас с братцем снова разложили по коробкам и запаковали. Когда открыли крышку, мы уже были в магазине. Привязав к лапам ярлычки с ценой, нас с Лапчатым поместили на полку. Продавцы навели порядок и ушли, повесив на дверях магазина табличку: «Закрыто на обед».

«Обеденный перерыв… Гм… Гм…— подумал я, посматривая на свой бок.— Как бы со мной опять не случилось какого-нибудь несчастья».

Хотя после дороги мне очень хотелось спать, я всё же осмотрелся. Справа стояли игрушечные Мальчик и Девочка, слева покачивались два Воздушных Шара, насвистывая какую-то весёлую песенку.

‑‑ Друзья,— сказал игрушечный Мальчик,— я предлагаю воспользоваться обеденным перерывом и погулять немного по городу.

‑‑ Чудесная мысль! — подхватил Красный Шар.— Больше всего на свете я люблю, так с-с-сказать, свежий воздух! Недаром меня все называют Воздушным Шаром. С-с-скорее в путь!

Красный Шар надул щёки и засвистел марш.

— На воздух! Ура! — закричал Зелёный Шар.— Скорее! Здесь просто можно, так с-с-сказать, задохнуться!

Больше никто из игрушек не отозвался. Все спали после утомительной дороги.

‑‑ А как же мы? — шепнул я.— Мы тоже хотим на воздух… Мы ведь тоже, так сказать, воздушные…

‑‑ Вы, так с-с-сказать, надувные,— поправил меня Красный Шар,— а не воздушные.

‑‑ Всё равно. Возьмите нас с собой. Пожалуйста! Мы вас очень просим!

‑‑ Ещё на руках вас нести,— возразил Мальчик.

‑‑ А вы нас надуйте, и мы пойдём сами,— прошептал Лапчатый.

Надуть?! С удовольствием!!! — в один голос засвистели Воздушные Шары.— Это наша прямая обязанность! Сейчас-с-с-с!

Набрав побольше воздуха, шары раздули щёки и, схватив нас за лапки, принялись за дело.

‑‑ Колпачки!..— не успел я пискнуть, как раздался страшный треск, и шаров не стало.

‑‑ Что случилось? — спросила с ужасом Девочка, открывая голубые глаза.

Они забыли отвинтить колпачки,— пояснил Лапчатый.— Перед тем как надуть, полагается снять с лапок колпачки, а они не сняли… и от натуги, так сказать, лопнули.

‑‑ Какая жалость! — прошептала Девочка, закрывая голубые глаза. После этого игрушечный Мальчик надул нас по всем правилам, и мы все вчетвером двинулись в путь.

Я УБЕЖДАЮСЬ, ЧТО МЕЖДУ МНОЙ И ЛАПЧАТЫМ СУЩЕСТВУЕТ БОЛЬШАЯ РАЗНИЦА

Мы вышли на улицу. Был чудесный солнечный день. Всем захотелось петь, плясать, прыгать.

Жизнь казалась прекрасной. Мой брат Лапчатый шёл впереди всех, подскакивая, словно мяч. За ним стал подпрыгивать я, а за мной Мальчик и Девочка. Каждый старался подпрыгнуть выше другого. Нам с братцем, конечно, это удавалось лучше. Вполне понятно: ведь мы же были резиновые.

‑‑ А ну, кто выше? — кричал я, взлетая к небу.

‑‑ Осторожней! — предупредил меня мой брат.— Ты, кажется, забыл, что ты — Заплаткин.

‑‑ Подумаешь! — звенел я, взлетая выше Лапчатого.

Я ловко перевернулся в воздухе, но, немного не рассчитав, упал на асфальт, прямо на левый бок.

Мне показалось, что внутри у меня что-то лопнуло. Из глаз посыпались разноцветные звёздочки. Встав на ноги, я бросился догонять приятелей. Что такое? С каждым шагом бежать становилось всё труднее и труднее. Бока мои впали. Я худел на глазах и вообще чувствовал себя прескверно. В обеденный перерыв со мной всегда случаются неприятности. Какое невезение!

‑‑ Что с тобой? — спросила Девочка, когда я с ней поравнялся.

‑‑ Я задыхаюсь, то есть выдыхаюсь…

‑‑ На тебе просто лица нет, Заплаткин!

Я взглянул на своё отражение в первой попавшейся лужице и чуть не упал.

— Идите сюда! С Заплаткиным плохо!

Меня окружили друзья.

‑‑ Я говорил, что тебе не надо прыгать,— проворчал Лапчатый.— Ты же непрочный. Ты брак. Тебе прыжки запрещены, понятно?

‑‑ Нет, я не брак, я Заплаткин,— прошептал я слабым голосом, поднимая в доказательство лапку с печаткой.

‑‑ Что с ним теперь делать?

— Надо его поддуть.

И меня поддули.

Я снова стал кругленьким, но, увы, ненадолго. Не прошли мы и полквартала, как я похудел больше прежнего. Очевидно, я прохудился окончательно. Я остановился и прислушался. Было слышно, как из меня, противно попискивая, выходил воздух. Хорошо, что Лапчатый догадался остановить проезжавшего велосипедиста и попросил его починить меня. Велосипедист нашёл дырочку, которая пропускала воздух, и налепил на неё заплатку. Меня починили, и мы зашагали снова.

ПРОГУЛКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Я ковылял позади всех. Скажу честно, меня уже не радовало ни солнце, ни лужи, ни сама прогулка. Я плёлся за своими друзьями и думал только об одном: почему мне суждено было родиться на свет Заплаткиным? Какая несправедливость! Конечно, если бы Кузьмич не забыл выключить во время обеденного перерыва прибор, который так безжалостно испортил мой левый бок, всё было бы по-другому.

Самое ужасное, что меня вдруг, ни с того ни с сего, стало раздувать с одной стороны.

— Знаешь что? — посоветовал Лапчатый.— Ты лучше перейди в тень. Тебе, наверное, нельзя находиться на солнце.

Я послушался Лапчатого, но было уже поздно: та сторона, на которой была наклеена заплатка, вся перекосилась, и я стал прихрамывать на левую ногу. Теперь я боялся смотреться в лужицы — так плохо я выглядел!

Мы приближались к маленькому скверу и были уже на середине улицы, когда из-за угла выскочила, рыча, грузовая машина.

Мой братец, шагавший впереди всех, зазевался и угодил под переднее колесо. Машина переехала Лапчатого и помчалась дальше. Каково же было моё удивление, когда Лапчатый как ни в чём не бывало вскочил на лапки, отряхнулся и пошёл дальше.

Вот это да!

Теперь я окончательно убедился, что между мной и Лапчатым существует огромная разница. Если бы под машину попал я, мне бы несдобровать.

Я КУПАЮСЬ

Когда мы подошли к маленькому пруду в сквере, Лапчатый тут же бултыхнулся в воду.

«Интересно, можно мне купаться или нет?»—подумал я, в нерешительности останавливаясь на берегу.

Тем временем Лапчатый начал вытворять на воде чудеса. Он прыгал, нырял, делал стойку на голове. Игрушечная Девочка не сводила с него глаз. По-моему, она влюбилась в Лапчатого. Это было невыносимо. Почему бы ей не обратить внимание на меня?

Я разбежался, ласточкой прыгнул в воду и тоже стал кувыркаться.

Сначала всё шло хорошо, потом я почувствовал в ногах какую-то странную тяжесть. Я взглянул на свой злополучный левый бок и пришёл в ужас: от удара о воду заплатка отскочила, бок надорвался, и в меня хлынула вода.

«Этого только не хватало…— подумал я.— Мало того, что из меня всё время выходит воздух, так теперь ещё в меня входит вода…»

— Тону! — крикнул я, опускаясь на дно.

Я пришёл в себя на берегу, когда верные друзья делали мне искусственное дыхание.

Проклятая вода никак не хотела выходить из меня, она переливалась из ног в голову, из головы в ноги и громко булькала.

Наконец меня скрутили, словно тряпку, с такой силой, что во все стороны так и забили маленькие фонтанчики.

Вода вылилась, но стряслась другая беда: отвалился левый глаз, и я окривел.

Видно, выкручивания были мне тоже вредны.

Когда меня, несчастного и одноглазого, высушили, подклеили и поддули, вся наша компания двинулась в обратный путь.

Продираясь сквозь кусты, я, в довершение всех бед и несчастий, ударился обо что-то головой так сильно, что у меня потемнело в единственном глазу, и я остановился.

‑‑ Что с тобой? — услышал я издалека чей-то голос.

‑‑ Не знаю, я ничего не вижу.

‑‑ Да у него же потерялся второй глаз, — раздался над самым ухом голос Девочки.— Он совсем ослеп! Посмотрите…

‑‑ Вот растяпа! Где ты потерял свои глаза?

‑‑ Один остался на берегу, а другой где-то здесь, в траве…

Я слышал, как все стали искать в траве мой глаз и ругать меня на все голоса.

— Разве теперь его найдёшь! — услышал я голос игрушечной Девочки.— Надо глаза хорошенько протереть, и они снова появятся. Ну-ка…

Я стал тереть те места, где когда-то были мои прекрасные глаза.

— Теперь открой глаза, милый Гусик!

Я открыл… и увидел себя на руках совсем не игрушечной, а настоящей девочки.

Как я обрадовался!

Значит, мне всё-всё только приснилось. Я так крепко спал, что даже не заметил, как нас с Лапчатым купили. Его купил мальчик, а меня девочка. Воздушные Шары тоже были живы и здоровы. Они приветливо кланялись мне и, как всегда, насвистывали весёлую песенку.

Наступила пора расставания.

‑‑ Прощай! — крикнул мне Лапчатый.— Будь осторожен! Когда будешь играть с девочкой, помни, что ты Гусёнок Заплаткин… Береги себя и не забывай, что тебе многое запрещено. Прощай, Заплаткин!

‑‑ До свидания! — крикнули Воздушные Шары.— Так с-с-сказать, будь здоров!

‑‑ Прощайте! — я помахал лапой и ещё раз крикнул: — Прощайте, друзья!

‑‑ Счас-с-стливого пути! — крикнули вдогонку мне Воздушные Шары.

‑‑ Счастливо оставаться! — ответил я.

Девочка понесла меня на руках по магазину, а я смотрел по сторонам и думал о том, что ждёт меня впереди.

Валентина Осеева. Добрая хозяюшка

Жила-была девочка. И был у неё петушок. Встанет утром петушок, запоёт:

— Ку-ка-реку! Доброе утро, хозяюшка!

Подбежит к девочке, поклюёт у неё из рук крошки, сядет с ней рядом на завалинке. Перышки разноцветные, словно маслом смазаны, гребешок на солнышке золотом отливает. Хороший был петушок.

Увидала как-то раз девочка у соседки курочку. Понравилась ей курочка. Просит она соседку:

— Отдай мне курочку, а я тебе своего петушка отдам.

Услыхал петушок, свесил на сторону гребень, опустил голову, да делать нечего — сама хозяйка отдаёт.

Согласилась соседка — дала курочку, взяла петушка.

Стала девочка с курочкой дружить. Пушистая курочка, тёпленькая, что ни день — свежее яичко несёт.

— Куд-кудах, моя хозяюшка! Кушай на здоровье яичко!

Съест девочка яичко, возьмёт курочку на колени, пёрышки ей гладит, водичкой поит, пшеном угощает.

Только раз приходит в гости соседка с уточкой. Понравилась девочке уточка. Просит она соседку:

— Отдай мне твою уточку — я тебе свою курочку отдам.

Услыхала курочка, опустила перышки, опечалилась, да делать нечего — сама хозяйка отдаёт.

Стала девочка с уточкой дружить. Ходят вместе на речку купаться.

Девочка плывёт — и уточка рядышком.

— Тась-тась-тась, моя хозяюшка! Не плыви далеко — в речке дно глубоко!

Выйдет девочка на бережок — и уточка за ней. Приходит раз сосед. За ошейник щенка ведёт. Увидала девочка:

— Ах, какой щеночек хорошенький! Дай мне щенка — возьми мою уточку!

Услыхала уточка, захлопала крыльями, закричала, да делать нечего. Взял ее сосед, сунул под мышку и унёс. Погладила девочка щенка и говорит:

— Был у меня петушок — я за него курочку взяла, была курочка — я её за уточку отдала, теперь уточку на щенка променяла.

Услышал это щенок, поджал хвост, спрятался под лавку, а ночью открыл лапой дверь и убежал.

— Не хочу с такой хозяйкой дружить! Не умеет она дружбой дорожить.

Проснулась девочка — никого у неё нет!

Нина Ногина. Белкин секрет

Собрались осенью птицы в жаркие страны и позвали Белку с собой:

‑‑ Зачем тебе здесь мёрзнуть?

‑‑ Ничего, не замёрзну, у меня шуба тёплая, красивая.

‑‑ А там, где мы зимуем, у белок шубы нет, но зато они от ветки к ветке, от дерева к дереву по воздуху перелетают.

‑‑ Без крыльев и от земли не оторвёшься,— не поверила Белка.

‑‑ А вот и можно. Живут летающие белки далеко на Юге, на Зелёном острове в Синем океане. Можешь проверить, только адрес не забудь,— и птицы поднялись в небо.

Посмотрела Белка им вслед и вдруг решила:

— А почему бы и правда не посмотреть на летающих белок? А они пускай моей красивой шубкой полюбуются.

И отправилась вслед за птицами на Юг. С ветки на ветку, с дерева на дерево, из одного леса в другой — радуется Белка:

— Каждый день — новые места! Интересно-то как. И летать я, оказывается, тоже умею.

Но вот путь Белке преградила широкая река. Через такую по воздуху не перелетишь. Пригорюнилась Белка, но потом вспомнила, как родители учили ее реки переплывать.

Разбежалась и прыгнула на плывшее по воде бревно.

Сидит Белка на бревне, охорашивается: то серёжки свои почистит, то пышную серую шубку. Есть захочется — коры погрызёт. А пить — вода рядом.

Но вдруг налетела буря. Засверкали молнии. Гром загремел. Дождь хлынул. Волны так и швыряли бревно в разные стороны.

Ухватилась Белка за сучок, зажмурилась от страха.

Но вот бревно перестало качаться, и она открыла глаза.

А перед ней — берег. На берегу высокие горы: на вершинах — снег, а у подножия — деревья с невиданными фруктами. И с пригорка Белку кто-то приветствует:

‑‑ Со счастливым прибытием. Я твоя сестра — Белка Кавказская. Так назвали меня в честь этих гор. А тебя как зовут?

‑‑ Белка Векша. В честь северных лесов,— ответила путешественница.— Хочешь, поплывём со мной наших родичей в чужих землях искать? Посмотрим, как они живут, себя покажем.

— Нет, я — домоседка,— отказалась Белка Кавказская.— Тут у меня и Север, и Юг. А я на тёплых склонах зимую. Мне шубку менять не приходится, как тебе, летнюю на зимнюю. Она у меня всегда весенняя и немножко осенняя. Такой больше ни у кого нет! И запасов на зиму я не делаю. Еда в моём лесу круглый год бывает.

И посоветовала:

— Через горы не ходи. На вершинах часто снежные бури бушуют. Плыви по реке дальше: она тебя вынесет к морю, а море — к жарким странам.

Нашли они крепкую лодку. Натаскали в неё орехов, ягод и всякой всячины. Перегрызли верёвку, которой лодка была привязана, обнялись горячо и расстались.

Сидит Белка в лодке, орешки грызёт, берегами любуется.

А берега всё раздвигаются и раздвигаются. Потом и вовсе скрылись из глаз.

‑‑ Куда они исчезли? — встревожилась Векша.

А тут ещё из воды громадная зубастая пасть высунулась.

‑‑ Ой, таких страшилищ в реках не водится! Наверно, я уже в море, а это — акула, мне про неё птицы рассказывали,— и Белка юркнула под скамейку.

Долго плыла лодка по морю. Выглянет Белка за борт, а пасть тут как тут — так и целится схватить. Отстала акула, только когда море вынесло лодку на пустынный жёлтый берег. Ни деревца на нём, ни кустика. Песок да камни.

И вдруг Векша услышала:

— Здравствуй, сестра моя северная! Я — Белка Африканская. Тут птицы отдыхали — просили тебя встретить, если надумаешь к нам добраться…

Оглянулась Векша — никого. И позвала:

‑‑ Иди ко мне в лодку. Орехами полакомишься.

‑‑ Боюсь. В небе орёл, меня подстерегает.

Взяла Векша гостинцы и побежала на зов. А сестра её Африканская сидит за камнем почти голая. Только редкие шерстинки на ней. И те будто приклеены. И ушки у неё без серёжек. Чуть было у Векши не сорвалось с языка: «Ой, какая ты забавная», да вовремя спохватилась, что так нехорошо говорить. И только спросила:

‑‑ Ой, тебе не холодно?

‑‑ Вот обожди, солнышко подымется выше, ты своей шубке не обрадуешься. Прошу в мой домик,— и Африканская Белка юркнула в норку.

Векша просунула в норку голову — где там! Не пустила её дальше пышная зимняя шубка.

Пришлось сестрам в тени камня беседовать. А солнце палило всё сильнее и сильнее. Камень жаром дышал, даже тень пропала. Некуда было от зноя спастись.

Белка Африканская объяснила:

‑‑ Из-за жары мы и не одеваемся.

‑‑ Аида вместе на Зелёный остров,— позвала её Векша.— Там тоже наши сестры и братья живут.

‑‑ Нельзя мне летать. Поднимусь — орёл тут же меня схватит. А на песке, среди камней, не сразу разглядит.

‑‑ А разглядит — я в норку успею спрятаться,— отказалась Африканская Белка.

Вечером, когда орёл улетел и жара спала, Африканская сестра проводила гостью на большой теплоход и посоветовала :

— Спрячься в трюме. Там всякой еды полно и не увидит тебя никто.

Долго шёл теплоход. А по каким водам шёл — из тёмного трюма разве увидишь? Но вот однажды люк трюма открылся. На длинной цепи опустился крюк. Зацепил он ящик, на котором сидела Белка, и в один миг вынес на причал.

Увидели Белку дети — и за ней. Но в самую опасную минуту она услышала:

— Прыгай мне на спину! — и кто-то опустился рядом.

Вцепилась Векша в чью-то спину и пришла в себя только на высоком дереве с огромными листьями.

‑‑ Ну, здравствуй, великая путешественница. Слышала я о тебе от птиц. Я твоя сестра — летающая Белка. Тагуан.

‑‑ Хочешь, летать тебя поучу?

‑‑ Поучи,— сказала Векша.— У нас в Сибири тоже есть летающие белки — летяги. Может, слышала?

‑‑ Как же, мы от птиц многое узнаём. А ты настойчивая, не побоялась такой дальней и опасной дороги. Наверно, быстро научишься летать…

Попыталась Векша взлететь с дерева вслед за Белкой Тагуан, и тут же на землю сорвалась, бок ушибла. Удивилась Тагуан:

— Мои дети всю премудрость с первых дней понимают, а ты… Дай-ка я взгляну на твои лапки.

Посмотрела и головкой покачала:

— Никогда ты летать не научишься.

Потом свои лапки показала, с перепонками — не лапки, а крылышки.

— Видишь, наши лапки держат нас в воздухе, как человека — парашют. Ты можешь только с дерева на дерево прыгать, да и то если они близко друг к другу растут. А у нас пальмы одна от другой далеко. Да и жарко тебе у нас будет…

— Так ведь я не жить сюда приехала,— испугалась Белка Векша.— Я на братьев да сестёр поглядеть хотела… Ну и… себя показать. А теперь… домой хочу. Как там наш лес без меня, не знаю.

— Не горюй. Что-нибудь придумаем,— сказала Тагуан.

И придумала. Проводила Векшу на аэродром.

Там, на широком поле, было много самолётов. Одни приземлялись, другие поднимались в небо.

— Ты сядешь в самолёт с красными звёздами,— сказала Тагуан.— Он летит в ваши края.

Забралась Векша в самолёт с красными звёздами и полетела быстрее всех птиц и всех белок на свете. А сама про людей думала: какие молодцы, проложили дороги и в небе, и по земле, и по воде…

Через день она уже прыгала в родном лесу. И вовсе не огорчалась, что летать не научилась:

— Захочу — полечу, захочу — поплыву. Самое главное, что у меня друзей на свете много!

Наверно, поэтому Белка — такая игрунья, такая всегда весёлая.

Хорошо на свете тому, у кого много друзей! Может быть, в этом и весь секрет?

Василий Лебедев. Бобриная правда

Жил да был в одной реке Бобёр. Был тот Бобёр мудрый да трудолюбивый. Встанет на зорьке, выйдет на красный бережок песчаный, шубу свою почистит, рыбкой позавтракает — и за работу.

Жили с Бобром два бобрёнка, им тоже находилась работа: отец брёвнышки зубами срезает, а бобрята таскают да в ровную кучку складывают. Наготовят материалу — и за тонкое дело примутся: дом подновляют или плотину мастерят, чтобы в ней рыб ловить было способнее. Нелегко жилось, но дело спорилось.

Старый Бобёр не раз выговаривал детям:

— Нырять — ныряйте, играть — играйте, но дело не забывайте. Учитесь, пока я жив. Настанет срок — пригодится!

«Неужели пригодится?» — изумлялись про себя малыши.

Долго ли, коротко ли так жили бобрята, только настало время — и умер старый Бобёр. Остались бобрята одни. И тут ещё, как нарочно, весна бурная выдалась. Лёд на реке порвало-покорёжило и понесло с шумом. Льдины подымались на дыбы и с грохотом рушились в воду. Никогда не видели бобрята такого ледохода, такой бурной воды в реке. Страх!

Наутро посмотрели, а у них весь дом разрушен и всю плотину ледоходом снесло. Приуныли было бобрята: как тут быть, как на белом свете жить? Но делать нечего — надо как-то.

Принялись они сначала дом строить. Вот когда пригодилась им отцовская выучка! Тут уж не до игры. Взялись они сначала брёвнышки заготовлять — как при отце было,— в кучу их таскать. Заготовили материал — стали дом строить. Дело нелёгкое — долго работали. Красивый вышел дом, просто не дом, а терем бобриный. Свежим деревом пахло от него и рекой. Рак-сосед на что неразговорчивый был, а и тот не удержался, похвалил.

Приободрились братья-бобрята, в силы свои поверили и стали плотину возводить — уж если жить, так жить по-настоящему! И плотина вышла у них плотная да прочная. Такую плотину даже крупной рыбе не прорвать.

Так бы и жили себе бобрята, да объявилась в реке злая Крыса. Поселилась она напротив, под тёмным обрывистым берегом. По вечерам выплывала из-за густой осоки и безобразничала на бобриной плотине: рыбу там хватала без разбора—большую и маленькую. Да ладно бы рыбу, а то и плотину рвала, да так, что только прутья по течению плыли.

Увидели это бобрята да и говорят Крысе:

— Что же ты, нескладная, плотину нарушаешь? Зачем разбойничаешь?

А Крыса в ответ:

— Какое ваше дело? Что хочу, то и делаю! Это моя плотина, убирайтесь отсюда!

‑‑ Как же твоя, когда мы ее делали?

‑‑ Сказано — моя, и плывите отсюда вон, пока ваши шубы целы!

Посмотрели бобрята друг на друга. Что делать? Драться с ней — такого у бобров не было заведено, да и что соседи скажут: бобры — и вдруг драчуны!

Пригорюнились бобрята и пошли к Раку.

— Рак, а Рак! Ты видел, что Крыса творит? Как нам от неё избавиться?

Рак пошевелил клешнями и говорит:

‑‑ Знаете Большой камень за перекатом?

‑‑ Знаем.

‑‑ Под ним живёт Сом-судья. Плывите к нему, он вас рассудит.

Поплыли бобрята к Сому. Глядь, а у Сома уже Крыса сидит, рыбу перед ним выложила. Задабривает…

‑‑ Что скажете, бобрята? — спросил Сом.

‑‑ Мы, бобры, что у Красного берега живём. Там и предки наши жили. Но вот пришла водяная Крыса, отобрала нашу плотину, гонит нас с насиженного места да ещё шубы порвать грозит.

‑‑ Это моя плотина! Моя! — зафырчала Крыса.

Насупился Сом. Усами поводит.

‑‑ Кому же верить? — спрашивает.

— Мне! Мне! — засуетилась Крыса.— Моя плотина!

‑‑ Моя! Я на ней рыбку ловлю! Вон какая рыбка!

А сама рыбу к Сому придвигает.

— Ладно,— буркнул Сом.— Завтра в полдень, когда солнце заденет за гору, приходите на суд. Чья правда — того и плотина будет!

Отправились бобрята домой. Расстроились: а ну как присудят плотину Крысе? Тогда и вовсе насиженное место оставлять придётся. Не жить же вместе с разбойницей. А куда переселяться?

По дороге заглянули они к Раку. Рассказали. Спрашивают того, не принести ли Сому рыбы, как это сделала Крыса.

Рак постучал клешнями и говорит:

‑‑ Если суд справедлив, он и так защитит вас.

‑‑ А если не защитит?

‑‑ Не бойтесь,— отвечает Рак.— На вашей стороне правда, а я свидетелем пойду. Когда суд?

— Завтра в полдень, когда солнце заденет за гору.

Настало утро. Бобрята встали пораньше, умылись, позавтракали, пригладили свои шубы и заторопились в путь — не опоздать бы! Приплыли за перекат, к Большому камню, а Крыса уже там сидит. Всем глаза мозолит да прихорашивается. А речной народ уже на суд пришёл. Вылез из-под коряги Налим, приползла Улитка, Ракушка ещё с вечера место заняла и рот открыла — слушать приготовилась. Вот уже и Щука шаркнула из тины и заходила вокруг Крысы. Перемигиваются. Подруги… Все ждут, когда Сом проснётся. Он всю ночь на охоте был, не выспался.

Оробели бобрята, пристроились в сторонке. Притихли. Рака ждут да на солнышко поглядывают. Успеет ли приползти, ведь не близко!

Проснулся Сом, посмотрел наверх — солнышко за гору задело. Выплыл из-под большого камня — только муть пошла.

‑‑ Все собрались? — спросил Сом.

‑‑ Рака нет,— сказали бобрята.

Семеро одного не ждут! — тотчас заметила Щука.— Давайте начинать!

И начался суд. Спрашивает Сом Крысу:

— Чья это плотина?

‑‑ Моя! — отвечает Крыса.

Спрашивает бобрят:

‑‑ Чья это плотина?

‑‑ Наша плотина,— отвечают бобрята.

Задумались тут все: как же так?

Сом усами шевелит, ничего придумать не может, а Щука на ухо ему шепчет, чтобы отдал плотину Крысе без канители.

Видят бобрята, куда дело клонится, и вовсе приуныли. А тут ещё Крыса посмеивается тихонько, толкает бобрят в бока:

‑‑ Не тому вас старый Бобёр учил! Научил бы вас драться, а не работать,— глядишь, и отстояли бы плотину-то!

Отстоим: на нашей стороне правда,— отвечают бобрята, а сами чуть не плачут. Обидно им: был у них один помощник — Рак, да и тот не приполз.

— Где ваша правда? В чём она? Нет правды, вся вышла! — смеётся Крыса опять.

Тут очнулся от раздумий Сом. Поднял свой ус — внимание!

Все притихли: что-то скажет Сом?

Вдруг по дну камни зашуршали — Рак ползёт.

‑‑ Рак! Рак! — закричали все.— Спросим Рака!

Приполз наконец Рак. Сом его спрашивает:

‑‑ Чья плотина?

‑‑ Бобрят плотина, вот чья! — отдуваясь с дороги, ответил Рак.

‑‑ А Крыса говорит, что её плотина. Кому верить?

‑‑ Обманщица эта Крыса. Совесть она совсем потеряла!

‑‑ Чем ты, Рак, это докажешь? — грозно спросил Сом.

‑‑ Мне нечего доказывать! Это пусть Крыса докажет, что она умеет строить плотину. Пусть она построит при нас плотину, а бобрята пусть строят другую. Вот и посмотрим : кто мастер из них — того и правда.

‑‑ Будь по-твоему, Рак! — сказал Сом и стукнул усом по камню.

Вот отвели бобрятам место, Крысе — другое, и стали они показывать своё умение.

Бобрята быстро — учить не надо — принялись за работу, и дело у них закипело. Начали они грызть прибрежный ивняк да брёвнышки припасать. Потом потащили их, стали в дно втыкать да камешками приваливать для прочности, как отец учил. Потом нарезали зубами прутьев гибких, заплели их меж брёвен — готова плотина. Сидят бобрята, отдуваются да шубы свои приглаживают.

А Крыса тоже — делать нечего — принялась за работу. Косится на бобрят, хочет сделать, как у них, а не получается. Начала ивняк грызть, да больно горячо взялась: хватила зубами под самый корень — и зуб сломала. Вымучила кое-как одно брёвнышко, стала в дно втыкать — не получается : заточить забыла. Хотела камнем привалить — опять неудача: лапу себе отдавила. Что делать? А тут ещё брёвнышко вырвалось у неё да и поплыло по течению.

— Лови его! Лови! — смеётся Рак.

Вскинул Сом свой ус и говорит:

— Вот что, Крыса, ты на чужую плотину позарилась.

В этой плотине не твой труд, не твой пот. Бобрята её сделали — у них она и останется. А за то, что ты нас обманывала да ещё суд задобрить хотела,— уходи из нашей реки!

Чтобы до заката солнца не было тебя и в помине! Да смотри поторапливайся, а не то придём выгонять всем миром — худо тебе будет!

И ударил Сом усом по камню сильнее прежнего — кончен суд.

Разошёлся степенно речной народ по своим делам, только Щука в траву метнулась, будто и не знала Крысу, подружку свою.

А бобрята, радостные, поплыли домой. Рака они посадили на спину и везли по очереди — так ему быстрее. Вот едет Рак, держится клешнями за бобриную шубу, а сам твердит:

— Говорил я вам, что правда на вашей стороне! Правда в честном труде да в большом умении.

Наталия Дурова. Пегая Фомка

Когда-то говорили, что крысы снятся не к добру. Однако, проснувшись, я очень обрадовалась, что мне приснились крысы и вся история про пегую Фомку — нашу маленькую дрессированную артистку. Послушайте же…

Белая, в чёрных и серых пятнах, она казалась чужой в своей колонии. Все крысы были серые-пресерые и большие, все боялись музыки и света, но считали себя необыкновенными. Ведь их крысиная колония находилась в самом настоящем цирке. Круглый барьер, который окаймлял рыхлый, усыпанный опилками манеж, служил неплохим жилищем. Здесь крысы построили себе домики, завели погреба, а ночами устраивали спортивные игры прямо на манеже. Всю ночь громадный манеж был в их распоряжении. Иногда здесь они казнили своих пленников. Это были белые крысы, сбежавшие от дрессировщика.

Строгими были законы крысиной колонии: только серые могли здесь жить. Недаром колония так и называлась— «Барьерная серость». Крысы очень гордились этим названием.

‑‑ Мы тоже цирковые, сжальтесь,— рыдали пленники.

‑‑ Ишь чего захотели,— говорила старая Бормочиха.

В глухой и тайной крысиной колонии она была главной.— «Цирковые»! — зловеще передразнивала она и, прошелестев хвостом, изрекала: — Только купол у нас один. А жизнь — разная. Обождите, мы ещё подточим разные ваши там сооружения. Ну да ладно! Вы же, негодные, всем людям стараетесь создать отдых, а когда люди вместе смеются и веселятся, знаете что бывает? То-то! Казнить! Казнить пленников! Только мы даём людям настоящую работу. Они ловят нас, что-то спасают, злятся, пугаются, идут на разные уловки, чтобы от нас избавиться. Да, именно мы даём им работу!

Обречённые пленники пытались объяснить, что такая работа людям вовсе ни к чему. Но их никто не слушал. Ведь они попали в колонию «Барьерная серость»!

Раньше Фомка тоже кричала со всеми: «Казнить их!» Тогда она ещё была маленькой и тоже казалась серой. Теперь ей исполнился год, и шкурка её побелела, она стала пегой. Может быть, поэтому, похожая и на белых и на серых крыс, она старалась молчать. Но старая Бормочиха не спускала глаз с Фомки, и внучке приходилось повиноваться. Однако Фомка открывала рот беззвучно, только для виду.

А вечером, заслышав музыку, она тихонько прокрадывалась к щели и смотрела представление. Среди всяких животных тут были и крысы, похожие на тех самых пленников. Они творили нечто совсем непонятное. Поглядывали на большого кота, будто на паршивую мышь, и взлетали с ним вместе на сверкающем самолёте под самый купол цирка.

Фомка не могла скрыть своего восторга даже от Бормочихи. Она знала, что бабушка больше всего боится котов и уборщиц.

— Ну кот, конечно, это кот,— говорила старуха.— По хитрости и ловкости с ним никто не сравнится, но зато нас сам слон боится.

Потом сердилась на Фомку:

— Эх, горе! И откуда ты взялась, пегая?

Но по-прежнему терпеливо учила внучку быть осторожной :

— На промысел можно выходить, только когда стемнеет… Темно, тихо, а сиденья стульев, прижавшись к спинкам, застыли перед нами и стоят навытяжку. Они нас тоже боятся. Повтори…

Фомка пискляво повторяла за Бормочихой все правила, но, выходя на промысел, она лакомилась растаявшим мороженым, а после из пустого стаканчика устраивала себе тумбу. Тут и начиналось для остальных крысят весёлое представление.

Но маленькой артистке не хватало умения.

И Фомка решила прокрадываться к щели по утрам, когда без музыки и аплодисментов крысы учатся выступать.

Так она и сделала.

На манеже, на высоких подставках, стояло шестнадцать бутылочек. По ним важно шествовал кот, а между бутылок скользили крысы. После бутылки убрали, натянули канат. Крысы вереницей поползли по нему. Кот же, мягко наступая им на лапки, тоже плавно двигался по канату.

‑‑ Хорошо! Ах как хорошо! — воскликнула Фомка.

И, не выдержав, выскочила из своей щели.

‑‑ Ты что же это, лентяйка, не репетируешь? Да ещё и вымазалась,— раздалось над её головой.

«Выследила»,— подумала Фомка и жалобно пискнула:

— Бабушка, я больше не буду!

Но вместо бабушки перед ней стоял дрессировщик. Фомка так растерялась, что даже не успела его укусить. Дрессировщик поднял её, усадил на высокую тумбу. Здесь Фомка окончательно растерялась. Крысы запищали — может, узнали в ней чужую. Но тут раздалась команда: «Вперёд!», и они, забыв о Фомке, поползли по канату. Фомка поспешила за ними. Она ползла и придумывала, что бы такое сделать необыкновенное. «Они все, эти белые крысы, должны меня признать. Я тоже храбрая, я нисколечки н-не б-боюсь к-кота!»

И, увидев над собой кошачью лапу, она вцепилась в неё зубами.

Кот взвыл и бросился бежать. Канат закачался, но кры сы, точно зернышки неспелого колоса, крепко держались на нём.

‑‑ За что? С какой стати? Это оскорбление! — мяукал кот.

‑‑ Успокойся, друг мой, она, наверное, новенькая,— протянула большая белая крыса.

‑‑ Ну, знаете, ещё три таких новеньких, и я останусь безо всех четырёх лап! — Цирковой кот был образованным и прекрасно считал до четырёх.

Репетицию остановили. Принесли маленькую клетку. Первым в неё вошёл, прихрамывая, кот, за ним засеменили крысы.

— Иди, иди, не задерживайся,— кто-то подтолкнул Фомку.

И она очутилась в клетке вместе со всеми.

Вскоре они были пересажены в другую, большую клетку, где находился красивый крысиный дом отдыха. Фомке всё это казалось необыкновенным. Специальные ванночки для купания. Кормушки, площадки для игр. Вот только погреба… Где они?

— Зачем? Ведь нам каждое утро и вечер приносят свежие продукты,— объясняла ей большая крыса, а другие косились недоверчиво в её сторону. Но Фомке белые крысы, все без исключения, казались теперь милыми и добрыми. Только кот пугал её. Он жил в той же большой клетке, хоть и не ночевал в домике. Кот там не умещался, поэтому спал на подушке у порога, и его устрашающее «кур-р-мяу», точно сквозной ветер, не переставало звучать целые сутки.

Однако кот вовсе не был похож на ветер, от которого холодеют лапки. Наоборот, зимой он заменял крысам печку.

‑‑ И его не заставляют вас ловить? — удивилась Фомка.

‑‑ Что ты! Мы же вместе работаем! Для людей.

При слове «люди» Фомка опасливо огляделась по сторонам и очень испугалась, увидев уборщицу. Испугалась, а потом удивилась. При дневном свете уборщица вовсе не была огромной чёрной тенью. У неё были синие глаза и круглые румяные щёки.

«О! Наверно, и мы просто от темноты стали серыми»,— подумала Фомка.

— Ты отдохни, вечером спектакль,— советовали ей белые крысы.

Фомка попыталась задремать, и, странное дело, кошачье «кур-р-мяу» сквозь сон показалось ей музыкой.

А вечером, на представлении, Фомка едва не задохнулась от восторга. Манеж, будто огромный бриллиант, переливался всеми цветами радуги. Фомке даже показалось, что она сама — крохотная грань этого бриллианта, которая усиливает его блеск. Её лапки радостно вытанцовывали в такт вальса. Фомка почти не отличалась от ведущих артистов — крыс и вскоре даже оказалась в первой пятёрке, поэтому раньше многих попала на канат.

Но здесь — может, оттого, что над ней вновь появились кошачьи лапы,— голова у Фомки закружилась, лапки выпустили канат, и она упала на опилки. Дрессировщик сделал вид, что ничего не случилось, а Фомка бросилась бежать. Неожиданно свет стал мешать ей. Он бил прямо в глаза, и Фомка, слепая от света, стыда и обиды, толкалась мордочкой в барьер.

Старая Бормочиха из щели зорко глядела на внучку. Ей хотелось запищать во всё горло: «Здесь, здесь, здесь!», но она сдерживала себя. Из-за Фомки она не могла рисковать всей колонией. И всё же Бормочиха не выдержала: когда около щели показался Фомкин хвост, Бормочиха зубами втащила Фомку в барьер.

После светлого, яркого манежа колония показалась Фомке совсем неприглядной: сыро, серо, скользко. Она едва различала в темноте дорогу и брела за Бормочихой, которую угадывала по монотонному шуршанию хвоста.

Бормочиха не бранила внучку. Она двигалась неторопливо, сопела и двигала челюстями. Но от этого Фомка чувствовала себя ещё более виноватой. Сопение бабушки казалось ей всхлипываниями. Потому Фомка не стала повторять обычное своё «больше не буду». Она нагнулась к сухой лапке старой Бормочихи, лизнула её и грустно прошептала :

— Прости! Там так хорошо! Прости…

Бормочиха молчала. Так и добрались они до своей норки, притихшие, точно возле крысоловки.

— Пускать тебя или нет? В нору, спрашиваю, пускать? — вдруг разворчалась Бормочиха.— Хорошо там, говоришь? Глупа ты, Фомка! Глупа. Не научила я тебя уму-разуму. Ведь там крысам ещё хуже, чем корабельным. Корабельная крыса тонущий корабль покинет, сбежит, а этих первый пожар испепелит. Ничего не останется от их сверкания. Мы же, покуда земля стоит, будем живы. Слышишь, живы! На то мы и есть серые крысы! Так пускать тебя или нет?

Фомка бросилась к бабушке. Сырой скользкий камешек подвернулся ей под лапки, и Фомка тяжело шлёпнулась подле Бормочихи.

— Ходить даже разучилась. Это всё люди виноваты, свет да те красноглазые белые крысы,— зло пропищала Бормочиха.— Идём!

Осталось уже немного, но Фомка не могла идти. Она спотыкалась, из-под её лапок катились камешки. То и дело она сталкивалась с бабушкой. Ей мешали идти и эти камешки, и даже собственные глаза, перед которыми всё ещё стоял сверкающий манеж. Стоял большой, необычно прожитый день. И маленькая Фомка думала:

«Нет, я тут не останусь среди серых крыс, которые роются и злобно пищат в темноте. Не останусь…»

Фомка никому об этом не сказала, но назавтра вовремя была на манеже, на репетиции.

Вот и вся история.

Об одном ещё хочу попросить тебя. Если когда-нибудь попадёшь в цирк на крысиное представление, поищи глазами пегую крысу. Её в самом деле зовут Фомка, и в цирк она попала из циркового барьера.

Валерий Медведев. Как воробьенок придумал голосами меняться и что из этого вышло

Это всё маленький Воробьёнок придумал — голосами меняться. Он и Мышонка, и Комарёнка на это подговорил, потому что он был очень завистливый, этот маленький Воробьёнок. Он только и делал, что всем завидовал. Особенно одному знакомому Собачонку, что тот может громко лаять, а он, Воробьёнок, не может. Он может только чирикать.

‑‑ Разве у нас с вами голоса? — убеждал он Мышонка и Комарёнка,— маленькие, тихие… Не знаю, как вам, но мне себя даже слушать противно. Вот у Собачонка, Медвежонка и Котёнка — вот у них это голоса: громкие, сильные, пронзительные… Неужели вам не завидно?

‑‑ Вообще-то завидно,— пропищал Комарёнок,— только зачем же они с нами голосами меняться будут? Им же, наверное, не завидно?

‑‑ Завидно не завидно, а я их уже уговорил. Согласны.

Хоть сейчас, говорят, поменяемся.

— А хорошо бы мне медвежий голос,— прозвенел Комарёнок себе под нос. Ему тоже вдруг стало обидно, что у него такой слабенький голос.— Я бы как заревел на весь лес!.. Чтоб все слышали!.. У-а-у-а-у-а!..

И Комарёнок зазвенел, как бы он заревел на весь лес. Только у него ничего не получилось. Одно з-з-з-з-з, и то над самым ухом у Мышонка. Мышонок отмахнулся от Комарёнка и почесал лапкой у себя за ухом. Не верилось ему, что Воробьёнок и вправду договорился с Медвежонком. А голосом своим ему тоже вдруг захотелось поменяться. У мышат ведь вообще голосов почти что нет, так, один писк: пи-пи-пи, и даже объяснить невозможно, что это за голос.

В общем, пока наши друзья думали-гадали, верили не верили, на берег реки как раз заявились Собачонок, Медвежонок и Котёнок. С шумом, конечно, заявились: Медвежонок ревёт, Собачонок лает, Котёнок мяукает!

Легки на помине! Поздоровались и, не теряя времени, начали меняться. Завистливый Воробьёнок взял себе голос Собачонка, Комарёнок с Медвежонком поменялись. А Котёнок с Мышонком.

Дело было под вечер. Не успели своими новыми голосами друг перед другом похвастаться, как уже пора по домам. Мышонок, Медвежонок, Котёнок и Собачонок по домам, конечно, разошлись, а Комарёнок и Воробьёнок — те разлетелись!

Первым добежал до дома Мышонок. Он ближе всех жил. Домик у него был под землёй. Поскрёбся он тихо в норку, слышит мамин голос за дверью:

— Кто там? Это ты, Мышик?

Мыши ведь очень пугливые и поэтому сразу двери не отворяют.

— Мяу! Мяу! — отвечает громко Мышонок.— Конечно, это я, ваш сын Мышик.

Он думал, что ему папа с мамой очень обрадуются, но за дверью стало тихо-тихо.

Мышонок поскрёбся и громче прежнего:

— Мяу-у бррияц! — что на языке кошек значит: «Откройте, это я!»

А мать с отцом услышали, что к ним в дом их враг — кошка стучится, как стрельнут через чёрный ход и в лес, к самым дальним родственникам.

Бегут и думают: «Вот до чего кошки обнаглели — в собственном доме покоя не дают!»

Мышонок мяукал-мяукал, пока не надоело. Обошёл дом. Видит: дверь с чёрного хода открыта настежь, а дома никого, отца с матерью и след простыл. «Что такое?» — подумал Мышонок, мяукнул и недовольный улёгся спать. Не удалось перед родителями голосом новым похвастаться.

А в это время с Котёнком ещё забавней история приключилась.

Подбежал он к дому, позвонил «два длинных, три коротких».

— Это ты, Васька, пострелёнок, так поздно? — сердито спросила мама Кошка.

«Сейчас я всех удивлю»,— подумал Котёнок и пропищал в ответ мышиным голоском: «Пи-пи-пи-пи» — что по-мышиному значит: «Я, мамочка».

«Что за оказия? — удивилась Кошка.— Мышонок в дверь стучится, сам в рот лезет, и за ужином охотиться не надо…»

Тут и отец Кот на мышкин голос вышел, и соседи в коридор все повылезли: «Авось и нам что-нибудь достанется».

Замерли все, только когти об пол точат да жадно облизываются.

Сняла старая Кошка крючок с дверей бесшумно, как это только кошки умеют делать. Приоткрыла дверь да как бросится на своего Котёнка, а за ней на него бросился папа Кот и все соседи. И задали же они ему трёпку,— шерсть от него так и летела во все стороны, пока не разобрались, что на своего родственника напали.

— Это ещё что за шутки? — промяукала старая Кошка.— И тебе не стыдно?

А маленький Васька-котёнок молчит, потому что ему и впрямь стало стыдно и ещё потому, что он боится сказать мышиным голосом,— опять набросятся и бока наломают. Юркнул он молча в комнату под диван, молча там лежал, а потом всё и рассказал, как дело было. А мать Кошка с отцом Котом как узнали, что он с Мышонком голосами поменялся, так его сразу за дверь и на улицу, чтобы впредь неповадно было от своего голоса отказываться.

— Стыд-то какой,— мяукнула вслед Котёнку его мама Кошка,— без своего голоса домой не возвращайся!

Вышел несчастный Котёнок на улицу, кругом ночь, чернота. Где Мышонка искать, чтобы у него свой голос обратно взять,— не знает. Мыши, они всегда от кошек адрес своих норок скрывают…

А смешнее всего история с Воробьёнком завистливым приключилась, с виновником всей этой истории. Он, когда поменялся с Собачонком голосом, сразу же домой полетел. Довольный такой, просто счастливый. Летит и на радостях лает, как Собачонка, что есть мочи и даже изо всех сил. А за ним Комарёнок, не отстает, на радостях тоже по-Медвежонкиному рявкает, тоже изо всех сил. Птицы из гнёзд высунулись, смотрят в тёмное небо, удивляются: неужели собаки и медведи по воздуху уже летать научились?! Этого только не хватало.

А Воробьёнок тем временем летал, летал и прилетел домой, а у отца с матерью гостей полным-полно, воробьев конечно.

Хотел он сказать «добрый вечер» по-воробьиному, а вместо этого получилось: «Гав-гав-гав!» А воробьи не кошки, но тоже очень собак боятся, тем более летающих. Разлетелись с испуга в разные стороны. Так что Воробьёнок долго перелетал с дерева на дерево и всё спрашивал: «Вы моего папу и мою маму не видели?..»

А у Комарёнка ещё хуже получилось: у того от медвежьего голоса дом развалился, а мать и отец в обморок попадали. До сих пор, говорят, в себя не пришли.

А Медвежонка мать с отцом поколотили хорошенько. Он пришел домой, родители уже спят. Лёг Медвежонок под тёплый мамин бочок и пищит по-комариному: «Спокойной ночи, мамочка!» А Медвежонкина мама этих комаров терпеть не может, особенно когда они ещё в нос кусают. Поэтому она развернулась и как ударит Медвежонка, да прямо по лбу. Запищал от боли Медвежонок, но опять не по-медвежиному, а по-комариному. Это он хотел объяснить, в чём дело. Тут отец спросонок взял да хлопнул его по затылку. Пришлось Медвежонку тоже всю ночь на улице провести.

Одним словом, всем досталось…

Кое-как ночь переждали, а утром снова все собрались у реки, на том же месте, и стали поскорей обратно своими голосами меняться. И правильно сделали.

А Воробьёнок, который всю эту историю затеял, сказал: «Никогда никому не буду завидовать!»

И правильно сделал, что так сказал, потому что какой у тебя голос есть, таким и разговаривай, а если всё-таки начнёшь кому-нибудь или чему-нибудь завидовать, вспомни эту историю и сразу же перестанешь.

Василий Голышкин. Нир Тваз

— Ну-с, тише,— сказал старый учитель Добряков и сел за стол.

Это, конечно, странно, что он так сказал. В комнате, кроме него, никого не было. Но старый учитель Добряков, в отличие от некоторых своих учеников, всегда знал, что делал, говорил и писал. Стоило старому учителю Добрякову сесть за стол, как всё, что было в комнате, начинало стучать, греметь, скрипеть, звенеть, звякать, хлопать, тренькать и бренькать… Теперь ты понял, о чём идёт речь? О предметах неодушевлённых, отвечающих на вопрос ЧТО: окнах, дверях, стаканах, пузырьках, блюдцах, флакончиках…

Поэтому старый учитель Добряков, садясь за стол, всегда обращался к вещам с просьбой вести себя потише. Но вещи, пользуясь добротой старого учителя, вели себя точь-в-точь как некоторые твои сверстники и сверстницы на уроках.

То дверь— «О-о-ох…» — скрипуче зевнёт, забыв о приличии. То форточка—«Бац!» — даст оплеуху задремавшей раме. То—«Хи-хи-хи…» — совсем уж не к месту зазвенят стаканчики в буфете.

Поэтому с предметами неодушевлёнными старому учителю Добрякову приходилось держать ухо востро, как, впрочем, и с одушевлёнными. Ты понимаешь, кого я имею в виду…

Иначе и быть не могло. Такая работа у старого учителя Добрякова, что всему дому приходилось шуметь поменьше. По вечерам он проверял сочинения своих учеников.

Вот и сегодня — сел за стол, повесил на нос очки и с удовольствием потёр руки. Перед большой и хорошей работой всегда так делают, не правда ли? Потом взял со стола первую попавшуюся тетрадь, прочитал, чья она, и удивился. Ученика с такой фамилией у него в классе не было. Старый учитель Добряков ещё раз прочитал: «Нир Тваз». Ты когда-нибудь встречал подобное имя? Старый учитель Добряков тоже не встречал.

«Это, наверно, шутка,— подумал он,— или я взял в учительской чужую тетрадь». Но нет, на тетради стоял его класс — четвёртый «Б». Может быть, тетрадь была старой, какого-нибудь прошедшего времени? Нет, год, месяц и число были сегодняшними, такими же, как и на календаре, висевшем над столом старого учителя Добрякова. А для точности на тетрадке стояла ещё одна дата—«XX столетие». Как будто сочинитель боялся, что его спутают с кем-нибудь из другого века.

Старый учитель Добряков пожал плечами и стал читать: «Как я провёл лето. Сочинение ученика 4-го класса «Б» Нир Тваза.

Это лето я провёл у своей бабушки на Луне. Там всё, как у нас, на Земле, кроме неба. Небо на Луне — это крыша, которая пропускает свет и космические корабли, но не пропускает холод.

На Луне много воздушных садов и озёр, только маленьких. В садах стоят прозрачные раздвижные домики. В озёрах растут разные деревья: вишни, сливы, абрикосы, груши, орехи. И все люди на Луне — «воздушные». Они не ходят, а летают. У меня тоже был крылолёт, и я летал куда хотел. Воздушные сады с домиками и озёрами тоже могут перелетать с места на место.

Бабушку я долго не видел, а когда увидел, то удивился. Она точь-в-точь как моя мама, такая же красивая и молодая. Это потому, что люди на Луне, как и на Земле, никогда не стареют. Бабушка сказала, что когда я вырасту, то не буду стареть до конца своей жизни.

На Луне, как и на Земле, люди никогда не спят. Потому что у всех по два сердца. Одно—своё, другое — искусственное. Когда одно отдыхает, другое работает. Я видел, когда смотрел книгу, что раньше люди много спали. Это просто ужасно, спать, когда так интересно жить.

Когда бабушка работала, я смотрел книги. Однажды книговзор показал мне «Робинзона Крузо». О том, как один моряк потерялся, а потом нашёлся через много лет.

Я бы тоже хотел потеряться, чтобы напугать маму и бабушку. Но это невозможно. Мама и бабушка сразу найдут меня. Включат волнолов, настроенный на волну моего сердца, и узнают, где я нахожусь.

Иногда я бывал у бабушки на работе. Она заведовала на Луне «Временами года». Включала по очереди весну, лето, осень и зиму.

Своего дедушку я видел реже, чем бабушку. Дедушка заведовал на Луне «Большим светом Земли», сокращенно БСЗ. А ещё он писал книгу о своём путешествии в созвездие Большой Медведицы. И поэтому был всегда занят.

Когда приходило время, дедушка включал БСЗ, и на Земле продолжался день. Когда Луны на небе не было, Землю освещал искусственный спутник.

Однажды я спросил у бабушки, почему на Луне и на Земле четыре времени года, а не одно лето? Она сказала, что давно-давно, когда ни её, ни моей мамы ещё на свете не существовало, на Земле было общее голосование, и большинство людей решили сохранить на Земле весну, лето, осень и зиму, потому что каждое время года было чем-нибудь замечательно!

Бабушка всё время меня воспитывала и учила. Что я должен и чего не должен делать. А мне почему-то всегда хотелось наоборот: не делать так, как велят, а делать так, как запрещают.

Однажды я пришёл к бабушке на работу и среди лета включил «Зиму». У-у-у!.. Лучше бы я этого не делал, потому что сразу замёрз. И всё на Луне тоже замёрзло и покрылось инеем: люди, птицы, звери, озёра и деревья. На меня все рассердились, и Лунсовет решил отправить меня на Землю. Но когда Луна отогрелась, бабушка заступилась за меня, и я остался.

Но лучше бы я улетел…

Однажды я пришёл к дедушке на работу. Дедушка сидел и писал свою книгу. Он так увлёкся, что не заметил, как я взял и выключил БСЗ. Но тут вдруг тревожно зазвенел звонок и громкоговоритель испуганно закричал:

— Луна, Луна, я — Земля, я — Земля что случилось?

Услышав голос Земли и узнав, в чём дело, дедушка очень рассердился. Ведь из-за того, что на Земле внезапно наступила ночь, могли произойти большие неприятности. И они были. Как я потом узнал, один мальчик упал в яму и сломал ногу.

Дедушка включил БСЗ и отвёл меня к бабушке.

— Этот мальчик — злой шалун,— сказал дедушка,— его надо отправить на перевоспитание.

Бабушка поплакала, но согласилась.

‑‑ Хорошо,— сказала она,— только куда-нибудь недалеко.

‑‑ В двадцатый век,— сказал дедушка.

Он отвёл меня в какую-то комнату, погладил по голове и сказал, что я вернусь, как только искуплю свою вину добрым поступком. Кто бездумно творит зло, тот может потом сделать его нарочно: на Земле, на Луне, на любой самой маленькой планете… А ещё он сказал, что все, кого посылают на перевоспитание, забывают о том, кем они раньше были и где жили. Чтобы они не думали о том, зачем их послали. Потом он велел мне зажмуриться, и когда я снова открыл глаза, то…»

Больше в тетради ничего не было.

Старый учитель Добряков снял очки, посмотрел вокруг и задумчивым голосом спросил:

— Ну-с, что вы об этом думаете?

В трудную минуту старый учитель Добряков привык советоваться со своими вещами. И вещи всегда были рады помочь старому учителю.

Настольная лампа под зелёным колпаком быстро-быстро заморгала электрическими ресничками. Так ей не терпелось высказаться…

Дверь скрипуче заохала, собираясь с мыслями…

Стаканчики в буфете зазвенели, перебивая друг друга…

Но старый учитель Добряков никому не дал договорить.

— Хорошо, хорошо, хорошо! — замахал он руками.— Я вас понял. Этому сочинению надо верить.

И вещи притихли, потому что старый учитель Добряков стал читать другое сочинение, другого мальчика о том, как он провёл лето у своей земной бабушки.

На следующий день старый учитель Добряков пришёл в класс и стал раздавать сочинения. В числе других получил свою тетрадь и мальчик по имени Нир Тваз. И хотя старый учитель Добряков видел его впервые, ему почему-то казалось, что он этого мальчика давным-давно знает. Это же казалось, наверно, и его ученикам, потому что никто из них не выразил ни малейшего удивления, увидев незнакомого гостя в своём классе. «Интересно, что будет,— подумал старый учитель Добряков,— если я попрошу его прочитать своё сочинение вслух?»

Между нами говоря, он подозревал, что мальчик смутится. Ничего подобного. Нир Тваз взял тетрадь и певучим голосом прочитал: «Это лето я провёл у своей бабушки на Луне…»

Ты, конечно, догадываешься, что произошло вслед за этим. Ну да, весь класс так и покатился со смеху. Но вот что удивительно — и старый учитель Добряков тут же обратил на это внимание,— мальчик, читавший своё сочинение, не отставал от других — хихикал, фыркал, прыскал наравне со всеми.

«Ах да,— вспомнил учитель Добряков,— он же забыл, кем был и где жил». И старый учитель вместе со всеми стал весело смеяться над приключениями мальчика на Луне.

На перемене старый учитель Добряков услышал, как одна девочка из его класса сказала соседке по парте: «Какой у него красивый голос». Старый учитель сразу догадался, о ком она говорила.

Да, у Нир Тваза был очень красивый голос, и, когда его услышал учитель пения, он тут же записал мальчика в хоровой кружок. А когда Нир Тваз попался на глаза учителю рисования, тот просто ахнул от восторга. «Какая прекрасная натура»,— сказал он и пригласил Нир Тваза на занятия кружка рисования.

Нечего и говорить, что все мальчики и девочки захотели рисовать только Нир Тваза. Так он им всем понравился. Но он и сам рисовал лучше всех их.

А как обрадовался Нир Твазу учитель физкультуры! Ещё бы, Нир Тваз за один день побил все школьные рекорды в беге, прыжках, плавании и метании.

Но и это не всё. Однажды Нир Тваз по ошибке зашёл в десятый «А» и, не задумываясь, решил написанную на доске задачу, над которой второй урок безуспешно бились старшеклассники. Вся школа ахнула, когда узнала об этом.

Но разве только это умел Нир Тваз? Он всё мог, всё умел, кроме одного — драться. Любой первоклассник мог запросто поколотить его, не рискуя получить сдачи. Но если ты думаешь, что это от недостатка силы или храбрости, то очень ошибаешься. Однажды, когда четвёртый класс «Б» гулял в зоопарке, из клетки вырвался молодой лев и зарычал на учеников. И что же? Нир Тваз схватил льва за гриву и держал, пока все не попрятались. Потом загнал льва в клетку и закрыл её на засов.

…В тот день, когда Нир Тваз не пришёл в школу, в городской больнице был спасён умирающий мальчик. Ему пересадили чужое сердце. Чьё? Неизвестно. Другой мальчик, который пожертвовал своё сердце умирающему, сразу исчез. Единственное, что запомнил врач, это то, что у него было два сердца. Так вот, узнав эту новость, старый учитель Добряков сказал мне по секрету, что мальчик с двойным сердцем был не кем иным, как Нир Твазом. Честно говоря, я до сих пор не знаю, верить мне в это или нет? А ты что скажешь?

Алла Кириллова. Проделка злой отметки Единицы

Жила на свете злая отметка Единица. Много лет прожила, а ума не набралась. И такая она была надоедливая: заберётся в тетрадь к нерадивому ученику — никак от неё не избавишься.

Но вот однажды отличница Оля задумала выжить Единицу из их класса. Попросила она своих товарищей помочь лентяю, с которым крепко подружилась Единица. Товарищи, конечно, согласились. Вскоре тот отстающий ученик стал успевать по всем предметам. А Единицу Оля вытянула из его портфеля да и выбросила в открытую форточку.

Упала Единица в сугроб, выбралась из снега, сжала кулачки и пропищала.

— Ну гляди, Олька, я тебе отомщу!

Стала Единица думать, как бы своей обидчице какую-нибудь неприятность причинить. Думала, думала — ничего придумать не сумела. А тут вдруг случай сам представился.

Приближался Новый год. Лесные обитатели решили устроить у себя новогодний карнавал. Дедушка-Мороз и Снегурочка пригласили самых лучших учеников. Ну и конечно — Олю.

Узнала про это Единица и в тот самый день, когда Оля отправилась на лесной праздник, вышла из-за угла ей навстречу, поклонилась и притворно ласково спросила:

‑‑ Куда это ты спешишь?

‑‑ На лесной карнавал.

‑‑ Скажи пожалуйста! И я туда же.

Удивилась Оля:

‑‑ Ты?

— Ну да. Ведь я теперь уже не злая отметка, а Единица

арифметическая и приношу только пользу.

Обрадовалась Оля:

— Вот хорошо!

А Единица возьми да предложи ей:

‑‑ Давай дружить!

‑‑ Давай,— согласилась Оля.

— Тогда пойдём, я поведу тебя самой короткой дорогой.

Взялись они за руки и отправились вместе. В лес вошли в удивительный: запорошённые деревья сверкают инеем на солнце, будто бриллиантами осыпаны.

Любуется Оля, глаз оторвать не может. А Единица ничего не замечает. Только и думает, как бы Олю в самую что ни на есть глухомань завести да там и оставить. Пусть замерзает! Небось из глухой чащи сама не выберется.

Вот Единица и говорит Оле:

— Смотри получше под ноги, а то собьёшься с пути, тропинка-то вон какая узенькая стала. Иди ты впереди, а я сзади.

Идёт Оля, смотрит себе под ноги. Шли они, шли, и вдруг Оле показалось, будто не слышны сзади шаги Единицы. Обернулась — так и есть. Исчезла куда-то её спутница. Подняла Оля глаза да так и ахнула: вокруг дубы мощно сплелись стволами, встали непроходимой стеной. Точно в ловушку попала. А тут вдруг вьюга протяжно завыла и темнеть начало.

Но Оля о себе не думает, ей за Единицу страшно: «Отстала, бедненькая, сбилась с пути и, видно, заблудилась».

Начала Оля аукать да звать Единицу — куда там! Ветер с такой силой на неё набросился, что Оля сама своего голоса не услышала. Попыталась она из страшного места выбраться. Заметит между стволами просвет, кинется, а едва добежит — там кол будто из-под земли вырастает.

Устала Оля. Села на пенёк передохнуть, и очень ей спать захотелось. Да вовремя вспомнила бабушкин наказ: «Заснёшь на морозе — не проснёшься». Вскочила на ноги, снова стала свободное место между стволами искать. Увидит, а пока подбежит — глядь, снова там непроходимая стена. Так и не смогла из той чащобы выбраться. Совсем из сил выбилась. Опустилась на пенёк и не заметила, как глаза сами собой закрылись…

А Единица за деревьями стояла и зло посмеивалась. Это она в просветы между дубами вставала, дорогу Оле загораживала.

Обрадовалась Единица тому, что Оля уснула:

— Поделом тебе, противная девчонка. Вот и замерзай в лесу!

Заторопилась Единица на лесную поляну, где стояла разукрашенная ёлка, чтобы подарок забрать, предназначенный для Оли. Побежала изо всех сил. И вдруг остановилась.

— Что это я, право. Страшно ведь самой в мешок с подарками лезть. А если кто увидит?

Стала Единица думать, кого бы из лесных обитателей попросить помочь ей.

«Может быть, ёжика? — И тут же сама себе ответила: — Нет, ёжик больно уж честный: всё лето на своих иголках грибы да ягоды таскает, на зиму запасы делает. Ёжик чужое взять не согласится.

А может быть, белку? Нет, и белку не уговоришь. Она тоже всё лето работает, в своё дупло орешки носит — на долгую зиму запасает».

Призадумалась Единица. И вдруг вспомнила про лису. Та любит чужое утащить. Немало кур в свою норку потаскала из колхозного птичника. Но где её найти? Думала, думала Единица и надумала: стала кукарекать. Лиса тут как тут. Носиком поводит, во все стороны смотрит. Вышла к ней Единица и посмеивается:

‑‑ Не ищи петушка, это я тебя вызвала.

Рассердилась лиса:

‑‑ Что за шутки неуместные?

‑‑ А ты не гневайся раньше времени. Есть у меня один секрет для тебя.

Обрадовалась Лиса. Она очень любила секреты.

— Говори поскорее!

— Э, нет,— остановила её Единица.— Скоро только сказка сказывается, а дело делается подольше. Веди меня в свою нору, там и поговорим.

Повела лиса Единицу к себе. Вошли в норку, а в ней тепло, уютно, пуховая перинка на постели. И так вдруг Единице вроде бы спать захотелось, вот она и говорит:

‑‑ Ох, отдохнула бы я. А ты, лисонька, не хочешь ли новогодний подарок получить?

‑‑ Кто же от подарков отказывается!

‑‑ Только, чур, подарок пополам поделим, согласна?

‑‑ Согласна,— отвечает лиса, а сама думает: «Так я тебе и отдала половину, держи карман шире». Сказала же она совсем другое:

‑‑ Меня Дед-Мороз в этом году оставил без подарка за то, что я много кур перетаскала в свою норку из колхозного птичника, так я буду рада и половинке.

‑‑ Вот и отлично,— говорит Единица.— Иди скорее на поляну, где стоит украшенная ёлка. Под ней мешок с новогодними подарками. Отыщи свёрток, где написано «Для Оли», и неси сюда.

Лиса даже испугалась:

— Что ты, что ты! А как же Оля без подарка останется?

Засмеялась Единица:

— Оля на праздники не ходит. Она дома с отстающими учениками занимается.

Обрадовалась лиса:

— Тогда другое дело. Я мигом.

Побежала лиса на лесную полянку. Видит, под разукрашенной ёлкой мешок большой-пребольшой лежит.

Подошла поближе, огляделась — никого. Стала в подарках лапками рыться. Нашла свёрток с надписью «Для Оли», схватила и спряталась в кусты.

Только успела спрятаться, смотрит, Дед-Мороз идёт, Снегурочка да звери лесные с гостями.

А птицы с ветки на ветку перепархивают.

Начал Дед-Мороз подарки раздавать, а лисе не терпится узнать, что в Олином свёртке. Да не знала лиса, что в этом году Дед-Мороз решил исполнить желание каждого своего гостя и посылал он своих снежинок узнать, кто что хочет получить.

Когда снежинки кружились в открытой Олиной форточке, она говорила своей бабушке:

— Вот была бы у меня волшебная собачка… ну, такая, чтоб Единицу на расстоянии чуяла и в класс не пускала.

Снежинки рассказали об этом Дедушке-Морозу, и он приготовил Оле в подарок именно такую собачку. Но лиса-то про это понятия не имела. Развязала она пакет, выскочила оттуда собачка да как вцепится в лисий хвост: ведь от лисы Единицыным духом пахло. Лиса от боли так и взвыла. И туда кинется, и сюда — никак не может от собачьих зубов освободиться. Пришлось бежать к Деду-Морозу. Упала лиса перед ним на передние лапки и повинилась: так, мол, и так — взяла я самовольно Олин подарок, потому что сама она на праздник не придёт, с отстающими учениками занимается.

Ну, Дед-Мороз, конечно, лису освободил и послал за Олей быстроногого оленя.

Вернулся олень, докладывает: так, мол, и так — Оли дома нет, а сорока-белобока видела, как Оля вместе с отметкой Единицей в лес ушла.

Рассердился Дед-Мороз на лису:

— Видно, не все ты мне рассказала. Говори, где Оля, где Единица?

Испугалась лиса: знает, с Дедом-Морозом шутки плохи:

‑‑ Олю я в глаза не видела, а Единица, точно, в моей норке спит. Это она мне сказала, что Оля дома с отстающими учениками занимается.

‑‑ Тут что-то неладное,— проговорил Дед-Мороз.— Надо идти к лисьей норе, допытаться у Единицы, где она Олю оставила.

И пошли все звери и все гости с Дедом-Морозом и Снегурочкой к лисьей норе. И птицы опять над их головами с ветки на ветку перепархивали.

А Единица в это время сладко спала на мягкой перинке. Вдруг услышала она сквозь сон голос Деда-Мороза:

— А ну, выходи, Единица, на расправу! Ответ держать будешь за Олю-отличницу.

Испугалась Единица, вскочила и стала новый выход из норки искать. Ей это было нетрудно: ведь Единица тонкая, будто палка.

Просверлила в другом конце дыру, выскочила и помчалась прочь.

Надоело Деду-Морозу ждать Единицу, велел он лисе из норы её вытащить. Шмыгнула лиса в норку и тотчас увидела новый ход, похожий на окошко. Пролезть в него — не пролезешь, только холод идёт. Да и куда лиса за Единицей погонится? Всё равно её не догнать. И в какую сторону она убежала — неизвестно.

Вылезла лиса из норы, о том, что видела, Деду-Морозу рассказала.

‑‑ От нас не уйдёт,— ответил Дед-Мороз. Подозвал волшебную собачку и приказал ей:

‑‑ А ну-ка, вперёд, за Единицей!

Собачка сразу же взяла след и побежала. Все — за ней. А птицы поверху перепархивали с ветки на ветку.

Единица тем временем далеко убежала, да утомилась и решила отдохнуть. Легла на проталину — слышит, шум какой-то. Приложила ухо к земле — так и есть, погоня. Помчалась быстрее прежнего. Вот и асфальтовое шоссе. Лес позади остался. Дай, думает Единица, послушаю, не отстала ли погоня. Приложила ухо к земле, а топот уже совсем близко. Что делать? Видит, столбик с указателем стоит, а на нём цифра 22. Взобралась по столбику, встала впереди, и оказалось на указателе 122.

А тут собачка волшебная прибежала, а за ней Дед-Мороз, Снегурочка, гости и лесные обитатели. Стала собачка на указатель лаять, а Снегурочка говорит:

— Дедушка, убери собачку в карман, видно, она след потеряла, зря лает.

Положил Дед-Мороз собачку в карман, и побежали они дальше. А Единица спрыгнула со столбика, засмеялась и помчалась в другую сторону.

Вот бегут наши преследователи, а собачка в кармане у Деда-Мороза всё лает да лает, ну прямо надрывается.

Тогда опять Снегурочка не выдержала и говорит:

‑‑ Дедушка, а может, мы напрасно у того указателя не остановились, не поискали Единицу. Ведь попусту волшебная собачка так лаять не станет.

‑‑ Не станет,— согласился Дедушка-Мороз.— Пожалуй, я и впрямь зря тебя послушал.

И повернули они все обратно. Прибежали к столбику, смотрят, а на указателе только 22 осталось. Тут они и догадались, как ловко провела их Единица.

Выпустил Дед-Мороз из кармана волшебную собачку, и она сразу же бросилась совсем в другую сторону.

А Единица тем временем опять далеко убежала. И рада-радёшенька: «Аи да я! Как ловко всех обманула!»

Тут вроде бы и отдохнуть можно, только снова до её слуха шум какой-то донёсся. Погоня! Что делать? Вокруг — ни деревца, ни кустика, один особнячок неподалёку стоит. Бросилась Единица к домику, видит, форточка открыта. Шмыг в неё. Ну, думает, спряталась я от погони… А в этом особнячке работал большой учёный. Он только что закончил трудный чертёж. Проверил все цифры и собрался ехать домой Новый год встречать. Только успел одеться, как стук в дверь раздался. Открыл учёный дверь, смотрит и глазам своим не верит: стоят Дед-Мороз, Снегурочка, звери лесные, а с ними — девочки и мальчики. Дед-Мороз поздоровался с учёным и говорит:

К вам в форточку злая отметка Единица прыгнула.

Она завела в лес Олю-отличницу и бросила там. Нужно отыскать её как можно быстрее, а без Единицы мы не найдём.

‑‑ Что ж,— отвечает учёный,— пойдёмте посмотрим.

Прошли они все в кабинет, взглянул учёный на чертёж и сразу же увидел Единицу. Она как в форточку прыгнула, так на лист с цифрами и попала. Заметила нолик, столкнула, а сама встала на его место.

— Выходи, самозванка! — прикрикнул на неё учёный.— Не то резинкой сотру!

Испугалась Единица. Сошла с чертежа.

— Веди нас туда, где Олю оставила,—приказал Дед-Мороз.

Пришлось вести, ничего не поделаешь. Вышли все из домика, а учёный и говорит:

— И я с вами. Какая тут встреча Нового года, когда человек в опасности.

Идёт Единица впереди, все за ней. Долго шли. В такое глухое место забрели, что даже Дед-Мороз удивился:

— Не знал я про эту чащобу, а сказали бы — не поверил.

Пошли они дальше, а идти с каждым шагом становилось всё труднее и труднее. Ноги в сугробах вязли. Стволы деревьев путь преграждали. А тут ещё Единица куда-то исчезла. Никто и не заметил, как она в сугроб нарочно провалилась, чтобы спрятаться.

Поохали, поахали, повозмущались и решили все без Единицы путь продолжать, Олю искать.

Шли они так, шли — ещё гуще стала чащоба. Ещё больше удивился Дед-Мороз:

— Вспомню про такое — себе самому не поверю…

А потом пришли они в такое страшное место, будто в ловушку попали. Стволы вековых дубов со всех сторон стеной встали, сухие ветви звёзды и месяц закрыли. Темным-темно вокруг, в двух шагах ничего не видно, а тут ещё вьюга протяжно завыла.

И вдруг Снегурочка наткнулась на пенёк, где Оля сидела. Снежок её засыпал — не то спит, не то замёрзла.

Стали Олю тормошить. Открыла она глаза, смотрит, ничего не поймёт.

— Ой,— говорит,— а где Единица? Она, бедненькая, потерялась в лесу.

— Не вспоминай ты про злодейку Единицу,— сказал Дед-Мороз. Ведь это она тебя нарочно в такую глухомань завела, да и бросила, чтобы ты замёрзла. Ну да ладно, что о ней говорить! Новый год через несколько минут наступит. Не дойти нам до той поляны, где украшенная ёлка стоит. Далеко. Давайте-ка выбираться отсюда.

Вышли все из этой западни, сразу звёздное небо с золотым месяцем открылось. Видят — небольшая поляна лесная. На поляне — ёлка зелёная. Пушистая, высокая. Подошёл к ней Дед-Мороз, простёр над ней руки и попросил:

— Небо звёздное, небо щедрое, сбрось на эту ёлочку несколько звёздочек.

И посыпался звёздный дождь. Украсил он ёлку, да так красиво, что куда той, прежней, что вдалеке наряженная осталась.

Встали тут все в хоровод, новогоднюю песню запели. А Единица вылезла из снега и глядит на них с завистью из-за сугроба. Вдруг она почувствовала, что сзади кто-то стоит. Оглянулась, а это нолик.

— Ты зачем здесь?

— А я один не могу. Я всегда при ком-нибудь должен находиться. Вот я за тобой и катился всё время. Не надо было меня с чертежа сталкивать и на моё место вставать.

Зато теперь ты уже не Единица, а вместе со мной стала десяткой.

Рассердилась Единица:

— Не хочу быть десяткой! Хочу оставаться Единицей, чтобы зло ребятам делать.

Отыскала она глазами учёного — и к нему:

‑‑ Уважаемый учёный, разделите, пожалуйста, меня с ноликом.

‑‑ Изволь.

Взял учёный десятку и разделил её пополам. Запрыгала весёлая, жизнерадостная пятёрка. А Единицы как не бывало.

В это время лесные часы пробили двенадцать раз, и наступил Новый год.

Александр Шаров. Кукушонок с нашего двора

КУКУШОНОК ЗНАКОМИТСЯ С ГНОМОМ

В маленьком городе на окраинной улице, в доме № 10, жили-были одиннадцать принцев и одна принцесса.

Принцы были самые обыкновенные — гоняли в футбол, иногда дрались, а иногда мирились, а вот принцесса… Словом, принцесса была такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Звали её Таня.

Старший принц, по имени Кешка, был лучшим форвардом дворовой футбольной команды и умел шевелить ушами. А младший принц, Сашка, которому только исполнилось одиннадцать лет, был вратарём, и ребята чаще звали его не по имени, а Кукушонком, оттого что лицо у него было всё в веснушках.

Раз вечером принцесса вышла во двор. Принцы бросили мяч и подбежали к ней. Кешка пошевелил ушами и сказал:

— Вот чего, принцесса Танька, скажи правду: кого ты из нас полюбишь, когда мы вырастем?

Принцы ждали ответа спокойно, только маленький Сашка, который ужасно любил Таню, открыл рот от волнения, шагнул к ней и смотрел не отрываясь.

— Вот ещё! — фыркнула Таня, закинула русую косу за спину, посмотрела своими огромными синими глазами на ребят и сказала: — Никого я не полюблю — очень надо. А уж тебя, Кукушонок, и подавно. Закрой рот, а то воробей влетит. И аи да в кино на семичасовой!

Она выбежала на улицу, и принцы за ней.

Только Сашка остался стоять посреди опустевшего двора. Постоял немного и тоже побрёл за ребятами. По улице мчались машины, автобусы и троллейбусы. Электрические часы на столбе, пошевелив чёрным усом, показали без четверти семь. Шло множество пешеходов, торопясь со службы домой. Принцессы не было видно, и принцев тоже. Совсем грустно стало Сашке. Он уже решил идти домой, когда рядом остановился маленький старичок в высокой остроконечной синей шапке с красной кисточкой и тихим голосом попросил:

— Не можете ли вы… кхе… кхе… молодой человек, перевести меня на другую сторону?

Сашка взял старичка за руку и перевёл через улицу.

— Спасибо! — сказал старичок и вежливо приподнял высокую синюю шапку с красной кисточкой.

Он приподнял шапку только на одну секунду, но Сашка успел заметить, что на голове у старичка растут не волосы, а цветы — одуванчики и ромашки. И хотя Сашка знал не очень много древних старичков, всё-таки он подумал, что это странно. Да и зима ведь — какие зимой одуванчики и ромашки?!

Сашка не подал вида, что разглядел цветы, но старичок сам догадался, поднялся на носки, чтобы дотянуться до уха мальчика, и зашептал:

— Тут нечего удивляться, потому что я ведь не обыкновенный гном, а Гном Цветочный. Сам посуди, чему же расти на голове Цветочного Гнома? В молодые годы росли пионы и розы, а теперь… кхе, кхе… одуванчики и ромашки. Это ведь тоже не так уж плохо.

‑‑ Нет, я ужасно люблю одуванчики и ромашки,— сказал Сашка и по лицу гнома угадал, что его ответ понравился.

‑‑ Да,— сказал гном,— одуванчики и ромашки — хорошие цветы. И я очень рад, что встретился с тобой, потому что ты воспитанный мальчик и у тебя на лице столько прекрасных веснушек, таких ярких, что они даже светятся, а веснушки — цветы весны. И я рад, что встретился с тобой сейчас, потому что сегодня у меня особенный день. Десять тысяч лет я был Цветочным Гномом, а теперь перехожу на пенсию и становлюсь гномом-пенсионером! Пойдём ко мне и посидим вместе: в такой вечер не очень приятно быть одному. А я сделаю для тебя своё самое последнее волшебство.

У ЦВЕТОЧНОГО ГНОМА

Гном жил на четвёртом этаже обыкновенного шестиэтажного дома. В комнате его около двери стоял кактус, согнувшийся от старости, с длинными колючками. На полу и на подоконнике выстроились горшки с цветами: розами, гвоздиками, фиалками, астрами и всякими другими, названий которых Сашка не знал.

Между цветами, громко жужжа, летало множество пчёл и шмелей. Посреди комнаты стоял стол — лист водяной лилии на зелёном стебле.

— Милости просим! — сказал гном и повесил на одну из колючек кактуса пальто и шапку.

Сашка тоже повесил на кактус куртку и кепку.

— Тжи-тжи,— сказал гном.— Тжи-тжи!..

Пчёлы и шмели ещё быстрее стали летать от цветка к цветку. Они роняли в чашки — ландышевые колокольчики — капли цветочного нектара.

— Скоро мы расстанемся, мой мальчик,— сказал гном.— Запомни, если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, скажи такие слова: «Тамбарато клуторео римбеоно», и я появлюсь. Но я могу прийти к тебе, только если ты будешь один. И только два раза в жизни я откликнусь на твой зов.

Гном и Сашка выпили цветочный нектар за счастье всех хороших людей и всех хороших гномов.

— А теперь,— торжественно сказал гном,— подумай хорошенько, какое волшебство ты хочешь, чтобы я сделал для тебя.

Сашке и думать было нечего: больше всего на свете он хотел, чтобы веснушки у него на лице стали невидимыми…

Ах, наверно, Сашка слишком тихо высказал свое желание. Да ещё пчёлы и шмели громко жужжали, заглушая голос мальчика. Поэтому-то и произошло ужасное несчастье, о котором будет рассказано в этой правдивой истории.

— Быть по-твоему! — воскликнул гном и высыпал на середину стола — листа водяной лилии — зелёный порошок из зелёной коробочки.

Зелёный туман, пахнущий цветами и травами, поднялся над столом и окутал всё, что было в комнате. Из дымки парами стали появляться цветы: пион с бледно-жёлтой розой, тюльпан с астрой, важный львиный зев с маргариткой. И почему-то Сашка совсем не удивился: как это цветы ходят словно человечки, мягко ступая крошечными ногами.

Лица у цветов были печальные, цветы выходили из зелёного тумана и, коснувшись руками мальчика, повторяли одно и то же:

— Что же теперь с тобой будет?!

И, сказав это, снова скрывались.

А потом зелёный туман рассеялся, и Сашка увидел, что он снова стоит у ворот своего дома под ярким уличным фонарём, там, где гном попросил перевести его через улицу. Только автобусов, автомобилей и пешеходов к вечеру стало гораздо меньше.

Сашка подумал, что, может быть, вся история с Цветочным Гномом приснилась ему да и сейчас он спит, и быстро проговорил стишок, по которому Таня узнавала, снится ли это или происходит на самом деле:

Кит по улице бежит,
Прямо к солнцу слон летит.
Я гляжу и удивляюсь
И, конечно, просыпаюсь.

Сашка проговорил Танин стишок, как можно шире открыл глаза и понял — нет, он не спит.

Часы показывали без двадцати девять, значит, подумал он, Кешка и другие принцы и принцесса вот-вот вернутся с семичасового сеанса.

Он обрадовался и решил, что расскажет обо всём ребятам — вот удивятся-то.

САШКА ПОНИМАЕТ, ЧТО ПРОИЗОШЛО

Только он успел это решить, в конце улицы показались принцесса и принцы. На ходу они переговаривались весёлыми голосами — значит, картина была хорошая.

Принцы подбежали и остановились на своём любимом месте у часов. Принцесса стояла так близко от Сашки, что могла бы погладить его по голове, как она иногда делала.

— И куда это Кукушонок подевался? — невесело проговорила принцесса.

Она смотрела огромными синими глазами вперёд, но почему-то не видела Сашки.

— Ой, ребята! — воскликнула она.— Смотрите, какие красивые жёлтые искорки. Вот, рядом со мной!

Принцесса сказала это и вместе с принцами побежала к воротам.

Только Сашка не двинулся с места. Он зажмурился, протянул вперёд руку, а потом стал медленно открывать глаза. И когда он совсем открыл их, то увидел… В том-то и дело, что он ничего не видел. Он снял варежку, но и без варежки рука не стала видимой.

Теперь Сашка понял, что с ним произошло. Старичок гном не расслышал и превратил в невидимку его, а веснушки оставил видимыми.

Кукушонок бежал домой и думал: «Но мама-то меня увидит!»

На звонок мама открыла сразу: время было позднее.

— Опять ребята балуются,— тихо сказала она и закрыла дверь; Сашка под её рукой проскользнул в квартиру.

Мама позвонила по телефону Тане, спросила:

‑‑ Ты Сашку моего не встречала? — и медленно опустила трубку.— Боже мой! Боже мой! Где же он пропадает? — прошептала она.

‑‑ Я здесь! — сказал Сашка.

‑‑ Не смей играть со мной в прятки! Я и так переволновалась.

Но Сашка и не думал играть в прятки.

— Где же ты? — уже сердито окликнула мама.

Тогда Сашка рассказал, что с ним произошло.

‑‑ Глупый, скверный гном! — воскликнула мама и заплакала.— Сколько раз я предупреждала,— не смей говорить с незнакомыми! Какой злой гном!

‑‑ Нет,— сказал Сашка,— гном добрый, просто он не расслышал.

‑‑ Веснушки видны…— сквозь слёзы сказала мама.— Они даже светятся. Одни только веснушки…

Мама пошарила в воздухе и посадила сына к себе на колени.

‑‑ Я выпью бутылку чернил,— сказал Сашка.

‑‑ Выдумал! Так и отравиться недолго. Я тебе никогда не позволю.

‑‑ Тогда я вымажусь чёрной… нет, лучше жёлтой ваксой. И ты меня натрёшь щёткой.

— Нет, нет! — сказала мама.

Она выбежала на кухню и скоро вернулась с чашкой го-голя-моголя и бутылкой с рыбьим жиром:

— Это обязательно поможет. Доктор говорит, что это всегда помогает.

Сашка терпеть не мог гоголь-моголь, но съел всё, что было в чашке, и, взглянув на маму, умоляюще спросил:

‑‑ Немножко видно? Чуточку?

‑‑ Иди спать,— сказала мама, даже забыв о рыбьем жире.— Иди спать. У меня предчувствие, что завтра мы проснёмся, и всё будет… ну, как всегда!..

Она подождала, пока Сашка разденется, подоткнула одеяло, наугад поцеловала сына и вышла из Сашкиной комнаты.

ГНОМ ГАДАЕТ ПО РОМАШКЕ

— Тамбарато клуторео римбеоно! — прошептал Сашка, как только остался один.

Гном сразу появился.

Он снял шапку, аккуратно расчесал гребёнкой ромашки и одуванчики и подошёл к Сашиной постели. Лицо у гнома было очень довольное.

— Здорово получилось,— сказал он, наклонив голову, маленькой сморщенной ладонью погладил Сашку по лицу и удивлённо воскликнул: —Да ты плачешь? Почему?.. Ах, вот в чём дело! Я, старый дурак, ослышался. Но это же так прекрасно — быть невидимкой! Кино? Кхе, кхе… на любой сеанс, всё равно, можно до шестнадцати лет или нельзя. Футбол? На любую трибуну! В трамвай? Милости просим без билета. Хоть в космический корабль…

Сашка всхлипывал:

‑‑ Пусть, пусть хоть мама меня видит. И Таня. И Мария Петровна, если я приготовил уроки…

‑‑ Да, да…— печально сказал гном, в глубокой задумчивости шагая из угла в угол.— В сущности, у гномов всё, как у людей. Думаешь сделать самым прекрасным образом, а получается хуже некуда. Конечно, неделю назад или даже вчера я бы тебя в два счёта расколдовал. Но теперь я на пенсии. А гномам-пенсионерам нечего и думать о волшебстве.

Гном поднял голову и огляделся. На стене висел солдатский вещмешок.

— Хм…— пробормотал гном.— А если попробовать всё-таки?.. Чей это мешок?

— Дедушкин…— сквозь слёзы выговорил Сашка.— Он с ним уходил на фронт и с ним вернулся в сорок пятом.

— Прекрасно,— сказал гном.— Солдатский мешок счастливый, раз солдат вернулся с войны… А если не выйдет?.. Так ведь другого не придумаешь! Погадать? Хотя я не очень люблю всякие суеверия. Ну, а вдруг?..

Гном сорвал с головы самую большую ромашку и стал отрывать лепесток за лепестком, приговаривая:

— Получится… заблудится… с дороги собьётся… домой вернётся…

Лепестки падали на пол.

— Страшной смертью умрёт…— бормотал гном,— счастье найдёт… получится… заблудится… с дороги собьётся… домой вернётся… страшной смертью умрёт…

Последний лепесток оставался на ромашке. Только странный какой-то. Вроде бы и лепесток, но очень маленький и кривой, и чуть синеватый. Гном протянул руку к этому лепестку, но не тронул его и тихонько проговорил:

‑‑ Принц Звёздочка! Теперь я буду звать тебя так. Есть одно-единственное средство расколдовать тебя. Но средство это трудное и опасное.

‑‑ Я ничего не боюсь! — сказал Сашка, хотя он многого боялся — темноты, диктантов, Марии Петровны, когда она сердитая, Кешки, когда тот с мячом несся к Сашкиным воротам.— Я ничего не боюсь! — твёрдо повторил Сашка.

‑‑ Это великолепно, что ты ничего не боишься! — воскликнул гном и от радости захлопал в ладоши.— Моё средство по плечу только самому храброму. Вставай! Одевайся потеплее — шубу, валенки, шапку-ушанку. Вещмешок за спину! Вот так… Ну, посидим перед дорогой. На всякий случай запомни: последнюю неделю перед Новым годом и в первый новогодний день все звери понимают людей, а люди— зверей. Может быть, тебе это пригодится… А теперь самое главное. Когда встретишь веснушчатого человека, скажи про себя: «Веснушка, веснушка! С носа слезай, в мешок полезай!» Наберётся полный мешок веснушек, возвращайся домой, позови меня, и я тебя в два счёта расколдую.

Не очень приятно в декабрьский мороз — а всего-то одна неделя оставалась до Нового года,— да ещё глухой ночью уходить из тёплой комнаты в неведомый путь. Но что поделаешь, если иначе нельзя?

‑‑ Согласен? — ещё раз спросил гном.

‑‑ Согласен,— ответил Сашка.

Как только гном услышал это, он ухватился за кривенький синеватый лепесток — последний у ромашки, сказал:

— Маленький-то маленький, но маленькие чаще всего и говорят правду,— и оторвал лепесток.

Едва только он оторвал его, лепесток превратился в белую птицу с синими крыльями, как у зимородка. Птица стрелой взвилась в воздух и звонким голосом пропела: «Счастье найдёт!»

Сразу исчез потолок, тонкая стенка, за которой спала, горько всхлипывая во сне, Сашина мама. Исчезли гном, весь дом № 10…

Кругом шумел дремучий бор. Ярко освещенные луной, стояли высокие ели. Кутаясь в снежные шубы и потрескивая от мороза, они пели:

Не бойтесь, ели, холода,
Не бойтесь, зайцы, голода,
И люди — колдунов.
Не бойтесь странных снов!
Не бойтесь страшных слов!
Дорожка вьётся, вьётся,
Бежит, бежит, несётся

С бедой вперегонки.

Спеши и ты, не мешкая,
Как белка за орешками,
Как птица за весной,

Ты — за своей судьбой!

Сашка прислушался к песне и побежал в глубь леса.

САШКА ЗНАКОМИТСЯ С ЗАЙЦЕМ, ВАРИТ С НИМ СУП И ГОВОРИТ О ЖИЗНИ

Невесело было на душе у Сашки. А тут ещё мимо пробежал Заяц и изо всех сил крикнул:

— Спасите!

Сашка посмотрел и увидел два зелёных огня. Он вначале подумал: «Машина с зелёными фарами». Вгляделся, а это волк. Сашка едва успел юркнуть за сосну. Волк прыгнул и опустился совсем рядом. Потом снова сжался для прыжка, взвился в воздух, и ещё б секунда — конец косому.

Сашке так страшно стало за Зайца, что он, забыв об опасности, закричал:

— Стрелять буду!

От человеческого голоса волк шарахнулся в чащу. Глядит из-за стволов зелёными глазами, думает: «Голос — человеческий, но тоненький. Да и какой охотник станет предупреждать волка?! Взял да и пристрелил. Нет, это не охотник, а мальчишка заблудился. Заяц убежал, не догонишь. Хорошо бы хоть человечинкой закусить. В мороз ложиться натощак — самое вредное дело». Подумал всё это волк, вышел на дорожку и сказал сладким голосом:

— Ты чего испугался? Я с косым в прятки играл. Теперь, если хочешь, с тобой поиграем, погреемся. Я ведь хорошо вижу — вон ты где, во-о-он!

Очень хотелось Сашке сказать волку: «Старый, а врёшь! Ничего ты не видишь, потому что я невидимка». Но он удержался и тихонько, на носках, пошёл прочь.

А потом побежал что есть духу.

И всё ему казалось, кто-то дышит близко, за спиной — догоняет.

Бежал Сашка, бежал — чувствует, нет больше сил, и остановился. Будь что будет…

‑‑ А я думал, ты волк! — сказал Сашка, обернувшись и увидев косого.

‑‑ Какой я волк, если я Заяц. Волк давно спит.

‑‑ А мне не захотелось тебя одного в лесу оставлять. Мало ли чего…

‑‑ Как ты меня нашёл? — спросил Сашка.

‑‑ По следам,— ответил Заяц.— Следы, а над ними искры золотые.

‑‑ Есть хочется и холодно,— пожаловался Сашка.

‑‑ Беда не велика.

Заяц убежал и скоро вернулся. Идёт на задних лапах, а в передних у него морковка, три картошки и петрушка. Заяц бросил всё это на снег и говорит:

— Давай супчику горячего сварим! Посмотри, что у тебя там, в мешке. В солдатских мешках много чего бывает.

Сашка вытряхнул мешок, и на снег вывалились соль в тряпочке, коробок спичек, завёрнутый в клеёнку, закопчённый котелок и две ложки.

Натаскали Заяц с Сашкой хворосту, сидят у огня, варят суп в котелке и разговаривают.

‑‑ Дедушка у тебя живой? — спрашивает Заяц.

‑‑ Его с войны раненого привезли… Он через год умер…

‑‑ А у тебя дедушка живой?

‑‑ Охотники убили.

Понравился Сашке Заяц, он и рассказал, что с ним приключилось.

— Не знаю, что и посоветовать,— ответил Заяц.— Если бы тебе шишки были нужны или жёлуди, а то — веснушки. Где их найдёшь в лесу — веснушки?! Веснушчатых волков я не встречал. И лисиц и медведей веснушчатых тоже не встречал. Дедушка, когда живой был, рассказывал, будто есть такие звери с длинной шеей — выше сосны, так у них по всей шкуре вроде веснушек. И кошки есть больше человека, тоже вся шкура в веснушках.

«Это он о жирафах и леопардах,— догадался Сашка.— Есть-то они есть, но за морем — в Африке».

‑‑ И ещё дедушка рассказывал, что где-то недалеко тут есть царство-государство, называется Золотое. Может, там… Только очень оно страшное!

Чем же страшное? — спросил Сашка.

‑‑ Дедушка рассказывал: окружено Золотое царство

золотой оградой. А за оградой золотой дворец. И там на золотом троне царь Колдун. Приведут тебя к царю Колдуну, и он задаст один-единственный вопрос, а какой — никому не известно. Ответишь как нужно, скажи три каких хочешь желания, Колдун выполнит. А не ответишь — отрубят голову.

Сказал это Заяц, положил соли в суп и заплакал.

‑‑ Чего плачешь? — спросил Сашка.

‑‑ Жалко мне тебя,— ответил Заяц.

‑‑ Не жалей прежде времени. Я иногда очень хорошо отвечаю на вопросы. Раз на контрольной по арифметике четыре с плюсом у Марии Петровны отхватил, а она знаешь какая строгая!

‑‑ Строгая-то строгая, да ведь голов не рубит?!

‑‑ Нет, голов она не рубит,— ответил Сашка и спросил : — Плохо зайцам живётся?

‑‑ Вроде бы ничего, только все дразнятся.

‑‑ Как? — спросил Сашка.

‑‑ И «косой», и «что это такое — кругом шуба, внутри жаркое»?

‑‑ Ну это и меня дразнят: и «конопатый», и «кукушонок», по-всякому.

‑‑ И обижают очень волки, лисы…— вздохнул Заяц.— От волка надо так бежать— «вздвойкой» называется: в одну сторону бежишь, а после по своему следу — обратно. Или «петлей»; или «скидку» делаешь: бежишь, бежишь, а потом ка-а-ак прыгнешь в сторону сколько сил хватит, волк и собьётся со следу. От лисы — по-другому, от охотника тоже надо уметь улизнуть… Пока научишься…

‑‑ И людям не очень легко учиться,— сказал Сашка.— А тебя б на человека можно выучить. Ну, на отличника — не знаю, а на троечника, как я… Хочешь?

‑‑ Да нет, я заячью капусту люблю.

‑‑ И человеческая капуста есть!

‑‑ Есть-то есть, да я у мамы один. Она меня «мой зайчушка» зовёт. Как бы она меня стала называть, если бы я человеком стал?

‑‑ Не знаю,— подумав, сказал Сашка.

‑‑ То-то и оно. Нет, я как был зайцем — «комочек пуха, длинное ухо, прыгает ловко, любит морковку»,— так и останусь.

За разговором незаметно суп поспел. Поели Сашка с Зайцем, подложили хворосту в огонь, прижались друг к другу, чтобы было теплее, и уснули.

Проснувшись, Сашка решил, что обязательно пойдёт в Золотое царство: веснушки ведь тоже золотые, там их должно быть видимо-невидимо.

Поднялись они с Зайцем, как только рассвело, позавтракали — и в путь.

САШКА И ЗАЯЦ ЗНАКОМЯТСЯ С РЫЦАРЕМ

Вышли друзья из лесу, видят — в поле две дороги. Одна дорога торная и на краю столб со стрелкой: «В Золотое царство». А вторая дорога, рядом, вся в белом, чистом снегу. Ни одного следа — ни лошадиного, ни волчьего, ни заячьего. Стрелка на столбе в обратную сторону указывает: «Дорога из Золотого царства».

Заяц посмотрел и пригорюнился.

‑‑ Чего приуныл? — спрашивает Сашка.

‑‑ Как же не горевать? — отвечает Заяц.— Сколько рыцарей, и конных и пеших, проехало и прошло в Золотое царство, а на той дороге, которая ведёт обратно,— ни следочка.

Сашка пожал плечами, улыбнулся:

‑‑ Значит, хорошо в этом царстве, недаром оно Золотым называется,— рыцари и остаются там, которые любят золото. А мы нагребём мешок веснушек — и домой.

‑‑ Здорово бы,— вздохнул Заяц.— А если голову потеряем?

Только он это сказал, на дороге показался Рыцарь: огромный, в железной кольчуге и в железных латах, на саврасом коне.

Заяц выбежал навстречу, поклонился и вежливо спросил:

‑‑ Удостойте ответом, высокородный господин Рыцарь, не знаю, как вас звать-величать: куда путь держите и по какой надобности?

‑‑ Зови нас просто: Герцог Непобедимый, Граф Неустрашимый, Барон Всезнайский,— ответил Рыцарь таким громким голосом, что деревья близ дороги согнулись до земли.— А едем мы в Золотое царство по той причине, что в собственном нашем герцогстве даже мыши с голоду подохли, не считая подданных; так что пришла пора золотишком раздобыться. Вот и надумали мы податься в это самое Золотое царство и либо к тамошней царевне посвататься, будь она неладна, либо на службу поступить к царю Колдуну, мечом позабавиться. Понял заячьим своим умишком?

‑‑ Понять-то понял, но только слух идёт — в Золотом царстве, прежде чем не то чтобы золото добыть, а самую обыкновенную морковку, надо на неизвестно какой вопрос неизвестно как ответить. Кто ответит, царь Колдун три его желания выполнит. А кто не сумеет — голову с плеч. И ещё слух идёт, будто уже тысячу лет сколько рыцарей ни приезжало в это царство, ни один не сумел на неизвестный вопрос правильно ответить.

‑‑ Ха-ха-ха! — захохотал Рыцарь.— Это всё были не высокородные рыцари, а рыцаришки. И сообрази ты заячьим умишком: какой вопрос надо выдумать, чтобы в моей башке, где можно сварить сорок бочек самого крепкого мёда, да ещё быка, не сварился бы наилучший ответ.

Сказав это, Рыцарь пришпорил костлявого коня ржавыми шпорами и затрусил в Золотое царство.

А Сашка взял Зайца за лапу и побежал следом.

Дорога поднималась в гору. Как только Рыцарь, Сашка и Заяц добрались до вершины, перед ними открылась такая чудесная картина, что Сашка тихонько ахнул.

Внизу, в ложбине, под ясным синим небом высились золотые ворота. От них, сколько хватало глаз, тянулась золотая ограда, а за оградой сверкал золотой дворец.

— А ты, глупый, боялся! — сказал Сашка Зайцу и побежал вслед за Рыцарем, который при виде Золотого царства стегнул плёткой коня.

Сашка с Зайцем бежали за Рыцарем не отставая, так что видели впереди только длинный седой хвост саврасого коня. А у самых ворот конь испугался чего-то, шарахнулся в сторону, и Сашка во второй раз увидел Золотое царство, издали так ему приглянувшееся.

Да, было чего испугаться, и не только коню, но и самому бесстрашному человеку.

Ограда состояла из тесного ряда высоких золотых пик, переплетённых золотыми змеями. На острие каждой пики торчала отрубленная голова. Во дворе, вымощенном золотыми плитками, понурившись, стояло бессчётное множество коней, на которых неподвижно сидели рыцари в богатом боевом убранстве, в кольчугах и латах, но без голов. Между безголовыми всадниками бродили воины богатырского роста с золотыми топорами, заткнутыми за красные кушаки.

‑‑ Бежим скорее! — не своим голосом крикнул Заяц.

‑‑ Поедем-ка и мы подобру-поздорову в свое Великое Герцогство. Авось мышки оставили что-нибудь нам с саврасым на обед,— сказал Рыцарь и дёрнул повод.

Но поздно. С грохотом распахнулись ворота. Два воина стащили Рыцаря с коня, схватили за руки и повели ко дворцу.

— А ты, косой, тоже на золотишко позарился?! — закричал третий воин и сгрёб Зайца за уши.— Чего хотел, то и получишь. Зажарит тебя повар на сковородке и подаст их Колдунскому Величеству на золотом блюде; кстати, и время обеденное.

Видит Сашка — конец Зайцу. Подбежал к воину и крикнул:

‑‑ Отпусти сейчас же верного моего друга!

Воин оторопел и разжал руки.

‑‑ Беги в лес! — шепнул Сашка.

— Ты меня не выдал в беде, и я тебя не оставлю! — ответил Заяц.

Воин опомнился, поглядел на то место, откуда слышался человеческий голос, и заорал:

‑‑ Кто ты такой, чтобы приказывать, да ещё тут, во владениях их Колдунского Величества?

‑‑ Я — принц Звёздочка по имени Сашка и по прозвищу Кукушонок! — смело ответил Сашка.

‑‑ Сколько имён, а не видно,— сказал воин.— Ты что, маленький такой, что тебя не видать?

— Я не маленький, я уже в школе учусь. А не видно меня потому, что я невидимка.

Подумал воин, почесал голову и сказал:

— Ну, ладно, пусть их Колдунское Величество сами разбираются, что с тобой делать.

Дверь захлопнулась и сразу снова распахнулась, теперь уже для Сашки.

ЦАРЬ КОЛДУН И КОЛДУНСКАЯ ДОЧКА

Сквозь широкие окна дворца лил яркий свет, и Сашка сразу увидел царя Колдуна. Тот сидел на золотом троне, стоящем на помосте, покрытом коврами. Туловище и шея у него были такие длинные, что голова находилась где-то под самым куполом.

От подножия трона к голове царя Колдуна поднимались две узенькие лестницы с перильцами. У одной сидел худой карлик в белом халате и белом колпаке, а у другой лестницы — толстый карлик в парчовом халате.

В левом окне тучей кружила стая чёрных птиц с голыми шеями, похожих на коршунов и всё время каркающих противными вороньими голосами: «Карр, карр, карр!»

А в правом окне светило солнце, и в синем небе бесшумно летали белые птицы — лебеди-трубачи и чайки. Выше всех парила маленькая птица с синими крыльями, похожая на зимородка. Она широко открывала клюв, и, хотя Сашка ничего не мог расслышать, ему казалось, будто птица повторяет знакомые слова: «Счастье найдёт!»

Рядом с правым окном стоял ещё один помост, закрытый голубым занавесом, по которому были вышиты одуванчики и ромашки.

— Эй, ты! — зычным грубым голосом крикнул царь Колдун.— Эй, лейб-медик, тощий дармоед, живо поднимайся к нашему Колдунскому Величеству, а то пыль насела на царственные очи и мы не видим нового рыцаря!

Карлик в белом халате ловко, как обезьяна, вскарабкался по лестнице, и из-под купола послышался его тоненький голос:

Разрешите доложить вашему Колдунскому Величеству, что сиятельнейшие ваши глаза не видят нового рыцаря, именующего себя принцем Звёздочкой, не из-за пыли, а оттого, что он невидимка.

‑‑ Эй ты, Первый Министр, начинай, если не хочешь, чтобы я отрубил и твою глупую башку! — снова раздался голос царя Колдуна.

Карлик в парчовом халате подбежал к краю помоста и, развернув свиток пергамента, ровным голосом, каким на уроке диктуют условия задачи, прочитал:

— «Слушай и внимай, Невидимка, именующий себя принцем Звёздочкой! Сейчас тебе будет задан их Колдунским Величеством вопрос, и ты должен будешь ответить на него одним-единственным словом, потому что молчание — золото, и если ты выговоришь два или три слова, то тем самым ограбишь их Колдунское Величество, а такое преступление карается казнью.

И если слово, которое ты скажешь, будет ложью, ты будешь казнён, потому что ложь перед лицом их Колдунского Величества карается смертью.

И если твоё слово будет правдой, ты будешь казнён, потому что правдой, как и золотом, во всём Золотом царстве может владеть и распоряжаться один только царь Колдун.

Но если ты ответишь словом, которое не будет ни ложью, ни правдой или, родившись ложью, само собой станет правдой, то есть исполнишь то, что тысячу лет не удавалось ни одному рыцарю, то твоё слово будет помещено в комнате царских драгоценностей рядом с алмазом в тысячу каратов и Драконом с двадцатью головами, побеждённым царём Колдуном и хранящимся в банке со спиртом. А ты будешь отпущен подобру-поздорову, и царь Колдун выполнит любые твои три желания!»

Карлик свернул пергамент. Едва он замолк, снова раздался грозный голос царя Колдуна:

— Слушай вопрос и отвечай: какая она, нашего Колдунского Величества колдунская дочка, которую — так и быть, открою тебе великую тайну — во всём нашем Золотом царстве зовут Уродина? Отвечай, рыцарь Невидимка, раз уж тебе надоела собственная голова.

Едва царь Колдун вымолвил это, сам собой раздёрнулся голубой занавес, и Сашка увидел трон, поменьше царского, и на нём колдунскую дочку!

НЕ ПРАВДА И НЕ ЛОЖЬ, ТАК ЧТО Ж?

Ах, Сашка был веснушчатым и зимой и летом, очень веснушчатым — недаром принцесса Таня прозвала его Кукушонком,— но у колдунской дочки веснушек было в сто раз больше, всяких: светлых и почти чёрных, крошечных, как крупинки пшена, и больших, как медные монеты.

Она была ужасно веснушчатая. И едва Сашка увидел её, он пожалел девочку так сильно, что забыл о грозном царе Колдуне и вообще обо всём, и сказал тихо, только ей, первое слово, пришедшее на ум:

— Милая!..

Чёрные птицы ворвались во дворец и закаркали:

— Карр! Карр! Карр! Уродина! Уродина! Уродина! Карр! Карр! Карр! Ложь! Ложь! Ложь! 

Но девочка будто не слышала страшного карканья.

— «Милая»,— повторила она слово, которого никогда в жизни никто ей не говорил. Ведь как только она родилась и царь Колдун увидел дочку, он сказал: «Уродина!» — и повелел изгнать царицу за то, что она родила ему безобразную дочь.

С тех пор вслед за царём Колдуном её называли Уродиной и Первый Министр, и Лейб-медик, и царские воины, и царские слуги; даже Кормилица, жалевшая девочку, называла её так, боясь прогневать царя.

Теперь первый раз в жизни она услышала: «Милая!»

— Карр! Карр! Карр! Ложь! Ложь! Ложь! — пронзительно кричали вороньими голосами чёрные коршуны, но ни Сашка, ни царевна не слышали их.

Царевна тихо, словно про себя, ещё раз повторила это слово. И просияла, как солнце. Как только она улыбнулась, чёрные коршуны перестали каркать и один за другим вылетели в окно.

— Веснушка, веснушка, с носа слезай, в мешок полезай! — не теряя времени, прошептал Сашка.

Веснушки, одна за другой, стали исчезать не только с носа, но и со щёк, со лба, с подбородка царевны и золотой дорожкой полетели туда, где стоял Сашка с солдатским мешком за плечами.

А сияющее лицо царевны становилось всё прекраснее.

В окно дворца влетели белые птицы: самой первой та, с синими крыльями, как у зимородка, за ней белые чайки и белые лебеди. И лебеди-трубачи протрубили:

‑‑ Правда! Правда! Правда!

‑‑ Да! — проговорил царь Колдун.— Ты сказал слово, которое, родившись, стало правдой. Выходит, ты победил меня, самого мудрого на свете царя Колдуна. Ну, говори ск рее свои желания, дерзкий невидимый мальчишка! Хотя я и так знаю, чего ты потребуешь: половину моего Золотого царства, красавицу-царевну и ещё бриллиант в тысячу каратов, который хранится в комнате драгоценностей.

‑‑ Нет! — сказал Сашка, сам удивляясь своей смелости.— Половины Золотого царства мне не нужно, потому что я живу с мамой очень далеко, в своём микрорайоне. И на красавице-царице я не хочу жениться, потому что я ещё учусь в пятом классе и есть у нас в доме принцесса Таня. И алмаза в тысячу каратов мне не нужно. Моё первое желание: чтобы всем рыцарям и всем твоим подданным, которых казнили палачи, сейчас же пришили головы и отпустили их с подарками по домам.

‑‑ Ты слышал, что приказал Невидимка? — грозным голосом крикнул Колдун Лейб-медику.

Лейб-медик, подхватив два ведёрка — одно с живой, а другое с мёртвой водой,— сломя голову бросился из дворца.

Скоро начали доноситься приветственные возгласы:

— Да здравствует Невидимка!

Тем временем Сашка, которого никто уже не охранял, подошёл к открытым дверям дворца. Никогда ещё дворцовая площадь не была такой прекрасной. Над ней кружили лебеди, на золотой мостовой гарцевали сотни рыцарей, тысячи принарядившихся обитателей Золотого царства размахивали флажками, плясали и прыгали от радости. Ведь так мало праздников выпадало им на долю; и у очень многих только что воскресли отцы и матери, деды и бабушки, которых они никогда уже не надеялись увидеть живыми.

Солнце светило совсем по-весеннему, и на лицах прохожих появились веснушки.

— Веснушка, веснушка, с носа слезай, в мешок полезай! — прошептал Сашка.

Его шёпота никто не слышал из-за громовых криков: «Да здравствует Невидимка!» — но веснушки одна за другой стали подниматься в воздух, собираться в стаи и облачками полетели к Сашке, опускаясь в солдатский мешок.

Когда мешок раздулся, как футбольный мяч, Сашка тихонько вернулся во дворец и сказал, обращаясь к царю Колдуну:

— Второе моё желание: чтобы во все части света отправились кареты и гонцы за царицей. Мама-то уж никому не позволит обижать дочку.

— Ты слышал, что приказал Невидимка? — грозным голосом крикнул царь Колдун толстому Первому Министру, и тот выбежал из дворца, чтобы отдать необходимые распоряжения.

А третье моё желание, чтобы сейчас же мы оба, мой верный друг Заяц и я, очутились у меня дома.

‑‑ Закрой глаза! — сказал царь Колдун.

ЗАЯЦ ИГРАЕТ ЗАЙЦА

Когда Сашка открыл глаза, то увидел, что стоит на своей лестничной площадке.

Он позвонил, и мама сразу открыла, будто ждала звонка:

— Мамочка, это я! — сказал Сашка.

‑‑ Сашок? — переспросила мама и сначала счастливо

улыбнулась, а потом сказала: —Ты превратился в зайца?!

Какой ужас! Оставался бы уж лучше невидимкой!

‑‑ Мамочка, мамочка! Это мой друг Заяц,— сказал Сашка.— А я как был невидимкой, так пока и остался.

‑‑ Очень рада познакомиться с другом моего сына,— сказала Сашина мама, немного покраснев.— И пожалуйста, простите меня. Меня зовут Анна Максимовна, но лучше называйте меня просто — тётя Аня.

‑‑ А меня зовут Заяц Зайцевич, но лучше называйте меня просто Заяц.

— Чего это мы стоим на площадке? — сказала Сашина мама и пропустила Сашку и Зайца впереди себя.

Заяц с мамой прошли в мамину комнату, а Сашка юркнул в свою, и сквозь тонкую стенку он услышал их голоса. Заяц хорошо и интересно рассказывал, как надо зимой хранить морковку в норе, а мама — как шинковать капусту.

Сашка понял, что Заяц и мама понравились друг другу, и больше не прислушивался к их беседе, тем более что пора было приниматься за свои дела.

Он сбросил тяжёлый дедушкин мешок на пол и прошептал три слова:

— Тамбарато клуторео римбеоно!

Гном появился в тот же миг; он потрогал мешок и сказал Сашке:

— Молодец! Скорее в ванную…

Гном высыпал всё, что было в мешке, в ванну, и она наполнилась золотой пеной. Всплывшие наверх тёмные веснушки гном собрал черпаком, как снимают пенку, когда варят варенье, и слил их в раковину.

Несколько секунд он думал, озабоченно наморщив лоб, потом улыбнулся, повесил на крючок для полотенец свою синюю с красной кисточкой шапку, сорвал с головы одуванчик и из стебля выжал пять капель густого молочно-белого сока. Пена посветлела и стала похожа на взбитый белок.

— Раздевайся! — скомандовал гном.

С головой нырнув в тёплую пену, Сашка снова услышал тонкий голос гнома:

— Пусть всё станет, как прежде! Всё! Всё! Всё!

Вынырнув, Сашка увидел свои руки, а скосив глаза, увидел нос и понял, что стал видимым.

Ему захотелось закричать во весь голос «ура», но он удержался и подбежал к зеркалу.

— Всё, как было,— довольным голосом проговорил гном.— И веснушки светятся…

Сашка понял, что гном снова немного напутал, но, взглянув на своё отражение, не огорчился, а, может быть, даже обрадовался тому, что всё осталось по-прежнему.

Надо было поскорей поблагодарить гнома, но, когда Сашка обернулся, в ванной никого не оказалось.

«Жалко»,— грустно подумал Сашка.

Из коридора он услышал голос Зайца:

‑‑ Я вас обязательно научу бегать «вздвойкой» и делать «скидку». Вот увидите, это совсем легко!

‑‑ Спасибо! — ответила мама.— Но бегать «вздвойкой» по городу не разрешит милиция и…

Она не закончила, потому что в этот миг Сашка переступил порог.

— Кукушонок! — воскликнула мама и бросилась обнимать его.

Зазвонил телефон. Мама сняла трубку, и Сашка услышал недовольный голос Марии Петровны:

‑‑ Мы начинаем наш новогодний спектакль, дорогая Анна Максимовна. Все уже в костюмах, загримированы, а вашего сына нет и нет…

‑‑ Он сейчас придёт,— через силу сказала мама.— Сейчас, сию минуту,— и, опустив трубку, почти упала на стул.

‑‑ Что с тобой? — испуганно спросил Сашка.

‑‑ Костюм…— еле слышно ответила мама.— Я подумала: раз ты невидимый, зачем же шить заячий костюмчик.

Она открыла шкаф и вынула распоротые муфту и горжетку :

— Боже мой, как нам быть?!

Сашка молчал.

— А если мне сыграть эту роль? — вдруг предложил Заяц.— Я всегда мечтал сыграть в настоящем спектакле.

Сашка и Заяц вперегонки побежали в школу на новогодний утренник. А мама осталась дома.

Спектакль прошёл хорошо, но лучше всех сыграл Заяц. Когда опустился занавес, его вызывали без конца. После утренника Мария Петровна позвонила Сашиной маме:

— Это просто удивительно, как играл ваш сын! Я человек сдержанный, но не удержалась и аплодировала. Как он вошёл в роль, какая собранность… От всей души поздравляю!

Анна Максимовна хотела сказать всю правду, но подумала, что Заяц и Сашка обидятся на неё, если она выдаст их тайну, а Мария Петровна всё равно не поверит, скажет: бабушкины сказки…

ЕЛИ КАЧАЮТСЯ, И СКАЗКА КОНЧАЕТСЯ

Вечером принцесса Таня вышла во двор. Десять принцев бросили играть в футбол и подбежали к ней. Кешка пошевелил ушами и сказал:

— Вот и Новый год. Все мы стали старше, и ты должна наконец решить, кого из нас полюбишь, когда мы кончим учиться!

— Да ну вас! — фыркнула Таня и пошла прочь.

У ворот она увидела Сашку и Зайца.

Зайцу было пора в лес, и Сашка его провожал; он нёс авоську, в которую мама положила морковку и капусту.

‑‑ Кукушонок! — радостно воскликнула Таня.— Я так соскучилась… Где ты пропадал?

‑‑ Проводим моего друга. На обратном пути я всё объясню.

И они пошли втроём, взявшись за руки, по улице, потом по полянке до опушки леса, потом по лесу.

Около высокой ели Заяц закопал подарки в снег.

‑‑ Завтра перетащу в нору.— И, протянув лапку сперва Тане, а потом Сашке, грустно добавил: — Дальше нельзя. Во-первых, следы. А во-вторых, поздно.

Встретимся завтра вечером,— предложил Сашка.

— Нет,— ответил Заяц.— Завтра я уже не смогу говорить по-человечьи. Давайте встретимся через год!

— Непременно! — воскликнул Сашка.

И Таня тоже сказала:

— Мы непременно придём! Через год, в новогодний вечер.

Заяц помахал лапкой и побежал.

— Смотри берегись! — крикнул Сашка вслед.

Заяц разбежался и, прыгнув в сторону, сделал «скидку». Он пролетел над маленькими ёлочками, далеко и высоко, и скрылся в чащобе.

Таня и Сашка постояли немного и пошли домой. На опушке они остановились, и Сашка рассказал Тане всю эту историю, с той самой минуты, когда он познакомился с гномом.

‑‑ Я тоже был на полянке, сидел на пне и всё слышал. Нет, я не был невидимкой, но они не замечали меня.

Когда Сашка закончил рассказ, Таня посмотрела вверх и сказала:

— Красиво… Звёзды горят — правда, как веснушки, и ели качаются…

«Ели качаются, и сказка кончается»,— подумал я.

Валерий Медведев. Звездолет «Брунька»

Аня живёт в большом московском доме. На первом этаже.

Аня очень любит музыку и сама играет в школьном оркестре народных инструментов. Играет она на балалайке, которую ей подарил дедушка. Балалайка старая, потому что и дедушке её тоже подарил его дедушка. Поэтому у балалайки особенный звук: нежный, певучий. Будто из какой-то волшебной глубины доносится.

Аня не просто играет на балалайке. Когда Аня играет, кажется, что целый оркестр звучит. Почему так получается, никто понять не может и Аня сама не может объяснить. Получается — и всё. И ещё звучит балалайка у Ани так, будто она всё время кому-то что-то рассказывает: то весёлое, точно в пляс зовёт, то смешное, то грустное, то сказочное.

Тронет Аня рукой струны — балалайка сразу отзовётся: «Брунь-брунь-брунь…» Может быть, поэтому ребята и прозвали Аню «брунь-брунь-Брунькой». Но Ане и самой это прозвище нравится: ведь Аня знает, что когда-то, давным-давно, балалайку тоже называли брунькой. И потом они в самом деле похожи: у балалайки, как и у Ани, головка гордая, фигурка стройная, талия тонкая и юбочка пышным веером расходится.

Так вот, Аня не просто играла на своей балалайке. Она играла и всякий раз как будто вслушивалась. Внимательно так вслушивалась, точно боялась хоть один самый слабенький звук упустить. А балалайка заливалась — рассказывала, и не только весёлое или грустное, не только серьёзное, но иногда вроде бы и совсем серьёзное и в то же время с хитрецой. И тогда глаза у Ани из серьёзных делались озорными и лукавыми. Может, балалайка ей подсказывала? Ну вот те самые советы, которые Брунька-Аня после давала ребятам. Про это я сейчас и расскажу.

Жил-был рядом с Аней ещё один мальчик. Просто мальчик, и даже неважно, как его звали. Главное, что он был очень ленивый, может быть, из всех мальчиков самый ленивый мальчик на свете.

Выйдет он на улицу погулять и идёт в ту сторону, куда ветер дует. Он только и мог шагать, когда ветер дует в спину. А начнёт ветер дуть в другую сторону, ну и он поворачивает в ту же сторону. А если ветер переставал дуть, то мальчик останавливался и не знал, куда ему идти. Целый день мог стоять — ветра дожидаться.

А ещё любил он шагать с горки, но на горку подниматься не любил. И очень удивлялся: отчего это — земля круглая, а ходить по ней приходится то вверх, то вниз. Неужели нельзя так сделать, думал он, чтобы всегда идти под горку, а ещё лучше — чтобы под горку и чтобы тебя ветер в спину подталкивал.

От таких забот где уж было мальчику уроки учить или маме по дому помогать. И так он в конце концов разленился, что вовсе перестал из дому выходить.

Обо всём этом и узнала от соседей Брунька.

Узнала она про самого ленивого мальчика на свете и решила его вылечить от лени. Спросила она у него: а сам-то он хочет ли вылечиться? Но ему даже и ответить было лень. Представляете, до чего дело дошло?

— Да,— решила Брунька.— Тут простые лекарства не помогут, тут, брунь-брунь, волшебные средства нужны.

Призадумалась она. Заиграла тихонько на своей балалайке, вслушиваясь в каждый звук, даже в самый коротенький. И лицо у неё было серьёзное-серьёзное. И у балалайки голос тоже был серьёзный, как у мамы, когда она из дому уходит и велит, что без неё сделать надо.

А потом насыпала Брунька мальчику полный карман, брунь-брунь, волшебных горошин и велела лечиться так: невмоготу мальчику что-то делать, но, оказывается, нужно это сделать непременно, а после сразу волшебную горошину принять.

«Что-то уж слишком простое лечение,— подумал про себя мальчик.— Наверно, не подействует». Но решил на всякий случай проверить. Вышел на улицу, а на улице ветер со всех сторон дует прямо в лицо, а куда идти надо — улица, как назло, круто в гору поднимается. Испугался мальчик и ветра и горы, хотел было сразу волшебную горошину проглотить, но ещё больше испугался: вдруг не поможет? Решил делать, как Брунька велела. Пошёл прямо навстречу ветру и не заметил, как на гору поднялся. Проглотил горошину и засмеялся: не обманула Брунька — волшебные это горошины.

И с этого раза всё у мальчишки пошло на лад. Лень ему урок выучить, а он выучит и тут же Брунькину горошину примет. Лень в магазин идти, а он сбегает — и опять горошину в рот. И так, благодаря Бруньке, совсем от лени избавился…

Правда, удивительная и, можно сказать, волшебная история? Я и сам, когда про это услышал, удивился. Одно мне было непонятно: зачем горошины глотать, если дело ты уже сделал?

Но Брунька засмеялась и сказала: «А я же его совсем не горошиной, а сказкой вылечила. Сказки — они ведь, брунь-брунь, всегда чудеса делают».

Действительно, чудеса!

Вы и сами в это поверите, если узнаете про второй Брунь-кин совет.

Другой мальчишка был весь какой-то дёрганый, как стрелка на уличных электрических часах. Да ещё когда разговаривал, то всегда почему-то оглядывался по сторонам, как будто кого-то боялся.

Брунька у него спросила, чего он всё время дергается и оглядывается, а мальчишка грустно сказал, что он очень «нервенный». Тогда Брунька сказала, что нужно говорить не «нервенный», а «нервный». Это во-первых. А во-вторых, ему ещё рано быть нервным.

Но мальчишка после Брунькиных слов ещё больше задёргался и занервничал и, вроде бы заикаясь, сказал: а как же ему не нервничать, если все на нервы действуют с утра до вечера. Брунька, конечно, заинтересовалась, почему это мальчишке все на нервы действуют. Может быть, он преувеличивает?

— Ка-ка-как эт-то пре-преувеличиваю? — закричал на Бруньку мальчишка.— Я вот, например, только сажусь в автобус и сразу начинаю беспокоиться. Всю дорогу до самой школы беспокоюсь. В школе на уроках все шесть уроков трясусь. А на перемене и вовсе дрожу с ног до головы.

Надо же, удивилась Брунька, такой большой мальчишка, а в автобусе он беспокоится, на уроках трясётся, а на перемене и вовсе весь дрожит. С чего бы это?

А оказалось, вот с чего: в автобусе мальчишка беспокоится, потому что он всегда ездит зайцем, без билета. И поэтому всегда боится, как бы не вошёл контролёр.

В школе он трясётся из-за того, что уроки дома не учит, и потому боится, как бы его к доске не вызвали. А на перемене он дрожит из-за одного парнишки из соседнего класса. Вдруг подойдёт да ка-ак даст по лбу или ножку подставит.

Выслушала Брунька мальчишку и спросила:

‑‑ А хочешь никогда не дрожать и не бояться?

‑‑ Ко-конечно хо-хочу,— сказал мальчишка, дёргаясь и заикаясь.

‑‑ Тогда ты вот что сделай: в автобусе, как войдёшь, купи билет. В школу приди с выученными уроками. А на перемене, если тебе кто захочет дать по лбу, схвати его за руку вот так… Только для этого сперва потренироваться

нужно.

А через неделю Брунька снова встретила этого мальчишку на улице и сначала даже не узнала его. Он сам её первый узнал, подошёл, так спокойно и весело с ней поздоровался и заговорил, ничуть не заикаясь.

— Прямо сказочный ты мне совет дала, Брунька,— сказал он и с такой силой пожал ей руку, что Брунька даже ойкнула…

А может быть, это запела тоненько, с хитрецой, балалайка, которую она прижимала к себе: «Ох, брунь-брунь-брунь…»

Советы советами, но Брунька совсем новую сказку торопилась рассказать девчонкам, что поджидали её на лавочке. Про свой Звездолёт, тоже по имени Брунька, о новых полётах со скоростью сказочной мысли.

Девчонки, конечно, всё время ахали и охали, то и дело перебивали Бруньку всякими вопросами и переспрашивали её.

— А почему об этом в газетах ничего не писали? — спросила одна из девочек.

Брунька хотела уже ответить, но не успела. Из-за её спины мальчишеский голос с насмешкой произнёс:

‑‑ Потому что она всё врёт, никуда она не летала.

‑‑ А вот и летала. Все знают,— повторила упрямо Брунька. Она обернулась и увидела за своей спиной мальчишку, который не верил, что она летала к звёздам. С ним рядом стояло ещё несколько ребят. Брунька и не заметила, когда они подошли к скамейке.

— Ты это девчонкам заливай насчёт полёта,— повторил мальчишка, по-видимому самый главный в компании.— Они чему хочешь поверят, а мы лучше тебя знаем, летала ты в космос или нет.

‑‑ Почему это вы лучше неё знаете? — стали заступаться за Бруньку девочки.— Да наша Брунька оттого и Брунька, что у неё дома есть «Брунька», а та «Брунька»…

‑‑ Ну, запутались, запутались,— сказал самый главный мальчишка.— А вот мы — в самом деле космонавты.

‑‑ То есть будущие космонавты,— поправился он.— А пока на космонавтов учимся.

‑‑ Мы учимся,— поддержали теперь все мальчишки своего самого главного.

‑‑ Всё равно я летала,— ещё раз повторила Брунька.

‑‑ А вдруг мы возьмём и проверим, как ты летала? — сказал самый главный мальчишка.

‑‑ А как вы проверите? — заинтересовалась Брунька.

‑‑ Очень просто,— сказал главный мальчишка.— Есть тут одна ракета учебная, мы тебя — в ракету, а ракету— в космос, так и проверим. Ты же дорогу знаешь, верно?

‑‑ Проверяйте,— согласилась Брунька.

Бруньку хлебом не корми, дай ей только поучаствовать в новой сказке. Поэтому она охотно и сразу согласилась.

Согласилась и не пожалела… Но об этом после.

Брунька, значит, согласилась, чтобы товарищи её проверили.

‑‑ Только мы тебя с закрытыми глазами проверять будем,— сказал главный мальчишка.— Не забоишься?

‑‑ Не забоюсь,— сказала Брунька, хотя, честно говоря, сама немножко и забоялась. Ей ведь было совсем неизвестно, какие испытания ждут её впереди.

Мальчишки завязали Бруньке глаза тёмной повязкой и куда-то повели.

Судя по всему, она с мальчишками сначала куда-то ехала на трамвае, потом на метро, потом на троллейбусе. Потом ещё немного прошли пешком. Потом остановились. Услышали шум космодрома.

‑‑ Хочешь Увидеть ракету, на которой полетишь в космос? — услышала Брунька голос главного мальчишки.

Конечно, хочу.

Брунька открыла глаза и увидела настоящую ракету. Ракета стояла на настоящей взлётной площадке. Вокруг ракеты суетились рабочие, и было видно по всему, что её готовят к взлёту.

Не успела Брунька ахнуть от восторга, как ей глаза снова завязали. Потом куда-то повели, подняли на лифте, ввели в какую-то комнату и стали надевать на неё костюм космонавта.

Потом спустили опять на лифте, куда-то опять повели, подняли опять на лифте.

‑‑ Это мы в кабину космонавта поднимаемся,— услышала она голос главного мальчишки. Лифт загудел и остановился. Дверца открылась и захлопнулась.

‑‑ Космонавт, в люк,— услышала Брунька снова голос главного мальчишки. И она полезла в люк.

Затем её усадили в кресло космонавта. Главный мальчишка с ней попрощался и вылез из кабины. Люк захлопнулся.

И Брунька осталась в кабине космонавта одна.

Что она испытала при взлёте, она после рассказала девчонкам :

— Ой, девочки, сначала я испытала ужасную тяжесть. Потом меня закрутило, закрутило, закрутило, как на карусели. Потом стало поднимать. А потом я поплыла, как рыба в воде. Поплыла, поплыла. Голова, конечно, кружится, в ушах звенит. А меня спрашивают: «Как самочувствие?» А я громко, на весь мир отвечаю: «Самочувствие отличное!» Тут и посадка уже началась. Вот когда в плотные слои атмосферы входила, тут было тяжело.

‑‑ А посадка? — спросили девочки.

‑‑ А посадка была мягкая. Как будто на пуховую подушку села…

‑‑ Слезай, приехали,— произнёс голос главного мальчишки. Мальчишка снял с Бруньки шлем, развязал повязку. Брунька огляделась по сторонам — находилась она в какой-то большой комнате.

‑‑ Где же моя кабина? — спросила Брунька.— Где я?

Главный мальчишка засмеялся и сказал:

— На съёмочной площадке. Здесь кино снимается о полёте мальчишек и девчонок в космос. Тут всё, как настоящее. Мы тебя по-космонавтски проверяли.

‑‑ В космос ты, конечно, не летала, но испытание выдержала,— сказал кто-то из ребят.

‑‑ Нет, ребята,— не согласился главный мальчишка.— Раз она испытание выдержала, значит, она в космос летала. Она же не знала, что она не летит в космос. А ты молодец, Брунька, что согласилась. Ты, наверно, и в самом деле всё можешь…

Вот так девочка Аня, по прозвищу Брунька, к звёздам не летала, а всё-таки летала.

Ну вот, дорогие ребята, полёт закончился. Но сказки продолжаются. Потому что полётам сказочного звездолёта, со скоростью сказочной мысли, нет предела и конца…


Надолбы ставились для того, чтобы преградить дорогу танкам.

Мои тренинги
Ораторское мастерство, влияние, лидерство, харизма
Тренинги для семейных пар, личные консультации
Бизнес-тренинги и тренинги личностного роста
Бизнес-тренер, этичные продажи, тимбилдинг